— Джигитуешь? Застоялся? — закричал Гаврила Охримович. — К скачкам готовишь?
Павло внезапно потянул к себе лоснящегося от пота коня. Тот заплясал на месте и попытался вскинуться на дыбы.
Ах и красавец! Тонконогий, в белых чулках, мускулы на груди у него перекатывались упруго, будто резиновые, а голова, худая, с белым пятном на лбу — звездочкой, вскидывалась вверх на тонкой высокой шее.
Конь дико всхрапывал, скалил желтые зубы и пытался укусить Павла, который освобождал от вожжи уздечку.
— А ну не балуй! Не балуй, Ворон! — покрикивал на него Павло и, освободив от привязи, ударил коня ладонью по крупу. — Ать, Ворон! В конюшню!
Распугивая кур, гусей и уток, что выводками бродили по двору, конь послушно побежал за изгородь из деревьев. А Павло — разгоряченный, улыбающийся, — отирая пот со лба, направился к воротам, волоча за собой по траве вожжу так, словно за ним ползла змея.
— К скачкам, говорю, готовишься? — спросил его вновь Гаврила Охримович. Объезжаешь?
— Да, застоялся малость. Нужно, — задумчиво и устало улыбаясь, отвечал Павло, словно Ворон все еще скакал перед его глазами.
— А побывка как? Долго еще гулять?
— Да в праздник закончатся мои гулянки. Сотня соберется — служить пойду.
«Сотник! Хуторской сотник! Его казаки потом будут рыскать за Гаврилой Охримовичем по плавням! — вспомнил Колька. — Вот же хитрый какой председатель Совета! Все узнал!
И что казаки завтра соберутся, и что Павлу скоро нужно будет уходить из хутора!»
Теперь мальчишки могли хорошо разглядеть сотника. Это был красивый молодой дядька. Широкие плечи, узкие бедра, мускулистая грудь. Брюки у Павла из дорогого материала и пошиты так, что не было ни единой морщины. Лицо открытое, продолговатое, с яркими и полными губами, нос — с горбинкой и щегольские черкесские усики.
— Сам-то ты… будешь? — остывая от джигитовки, спросил Гаврилу Охримовича Павло и уставился ему в лицо. Чем-то затаенным, звероватым он был похож на брюхатого.
«Да это ж… хуторской атаман! — наконец-то разобрался во всем Колька, взглянув на Мирона Матвеевича. — Вот тебе… и бедный казак! Для маскировки вырядился».
— А як же, — еще шире улыбаясь, ответил Гаврила Охримович. — Разве утерпишь? Кто ж честь нашей окраины защищать будет?.. На нашем краю, считай, коней пять, которых можно выставить.
— Ну если вы на клячах скакать собираетесь, тогда коне-ешно, — протянул насмешливо Павло. — Потеха!.. Как они костьми по выгону загремят. Ты-то сам на том раненом будешь? Шо тебе железнодорожники ростовские оставили?
— Да. Он, знаешь, выправился. Не ровня твоему иноходцу, конешно, но конь ничего, скакать можно… С площади сколько выставят?
— Да все! — грубо бросил Павло, подбоченясь. — Шо у нас коней мало?
— Эт точно, эт точно, — подтвердил Гаврила Охримович и, внезапно спохватившись, сам себя оборвал: — Ну ладно, забалакался я с вами. До завтрева!
— Э, не-ет! — сказал Мирон Матвеевич, расставляя руки. — Раз уж подошел, то давай по душам балакать. — С притворным осуждением сощурился: — Шо ж это ты так, Гаврила!.. Хоть ты и работник мой, но мы с тобой теперь главные люди в хуторе. Ты — председатель Совета, я — хуторской атаман, нам есть о чем побалакать. А то, глядишь, и не увижу табя… живым, время-то вон какое. Шо вот ты антирисуешься, много ли али мало будет участвовать в скачках? Шо у тебя за антирес к этому?
— Да так, — засмеялся Гаврила Охримович. — Интересно, я тоже ведь буду скакать.
— Э-э, нет, Гаврила, меня не проведешь. Знаем мы вас. Родычей хочешь сплавить, шоб мы их не посекли в степу, как капусту?
Павло уже остыл от джигитовки. Пощелкивая тихонько бичом, он жестко и требовательно смотрел в лицо председателю Совета, ждал ответа.
— При чем здесь родычи? Скачки скачками, а люди есть люди. Куда им путь лежит, пусть туда и идут. Хоть сейчас, хоть ночью.
— Кре-епко, значит, дают им в хвост и в гриву, шо бежать приходится, продолжал Мирон Матвеевич так, словно ничего не слышал. — Видел я, сколько среди них раненых.
Павло осклабился, усмехнулся в сторону отца.
— Это вы только ушами хлопаете. В других хуторах не ждут, когда войско придет. Они, — Павло кивнул на Гаврилу Охримовича, — с вами не будут цацкаться. Я встречался с ними, знаю. У них разговор короткий — к стенке!
— Ну ты уж, Павло, скажешь, — проговорил председатель Совета. — Можно и без этого.
— А нам с вами — иначе нельзя! — отрубил Павло.
— Почему это?
— Потому как вас, голодранцев, в три-четыре раза больше, чем нас! Говорить с вами нужно только пулями!
— А языком, шо ж, нельзя?
— Нельзя! Вы хотите жить по-своему, поделить все поровну. А мы не хотим. Нас меньше, и потому мы должны говорить только огнем.
— Шо ж, спасибо и на этом, — серьезно и спокойно отве-тил Гаврила Охримович. Он их не боялся.
А Мирон Матвеевич и Павло смотрели с лютой ненавистью на него и боялись!
«Почему они такие? Почему?» — думал Колька, заглядывая во двор.
Земля там была вытоптана, много скота и птицы держал Мирон Матвеевич! Влево, за изгородью держи-дерева, громоздились сараи: оттуда слышались мычание, рев быка, блеяние и перханье овец, звяканье уздечек.
