— Разрезали, выходит, наших надвое, — задумчиво проговорил Василий Павлович. — Хитро!.. Одних на Таманском полуострове заперли, других в голодные калмыцкие степи гонят зимовать. Хитро, хитро, ничего не скажешь…
— Идти к Армавиру вам нельзя: к городу подступают белые, — невозмутимо продолжал Колька, и палец его двинулся к черноморскому побережью. — Вам нужно идти по-над плавнями, к вот этим станицам — Гривенской, Петровской, Анастасиевской. Здесь вы можете соединиться с красными.
— Откуда вы это все знаете? — спросил Василий Павлович.
— В городе услышали, на вокзале!.. — быстро ответил Колька, не глядя командиру в глаза.
Василий Павлович посмотрел на его изорванную рубашку, на Сашкин синяк и ничего больше не спросил, склонился над картой. Лицо у него помрачнело. Заскучал рядом с Василием Павловичем, теребя усы, и Гаврила Охримович.
— Да-а, — выдохнули они разом, всматриваясь в карту, словно видели весь долгий путь сквозь дебри камышей, топи и болота, заросшие колючим терновником и шиповником балки, неуютные хутора и прокаленные зноем степи.
— Веселый тебе, Василь, выпадает малшрут! — горько пошутил Гаврила Охримович.
Командир отряда лишь крякнул, прикрыл козырьком ладони глаза и ничего не ответил.
— Но нужно так идти, — сказал Колька и, не зная, как убедить Василия Павловича в том, что он прав, поклялся: — Только так, честное… пионерское!
Услышав незнакомое слово, командир взглянул из-под ладони, хотел, вероятно, спросить, что оно обозначает, но… нужно было думать, как вести отряд.
— Главное — в хутора не заходите. Там кулацкие восстания.
Василий Павлович отнял руку ото лба, воспаленными глазами взглянул на Кольку, невесело усмехнулся:
— Это мы и без вас, хлопцы, знаем. Только куда ж денешься! Патроны нужны, продовольствие, люди, наконец. У нас же что ни день-ночь, то мы и своих не досчитываемся.
Сашка мучительно думал: неужели же он ничем не сможет помочь красным? Так долго мечтал о полете, забывался так, что в школе его вызывали к доске, а он не слышал своей фамилии. «Школа, школа…» — споткнулся он вдруг и тотчас, как наяву, увидел свой класс, актовый зал, когда их с Колькой и другими ребятами принимали в пионеры. Давно это было, а Сашка помнил все до мельчайших подробностей. К ним тогда еще в гости пришел участник Таманского похода, ветеран гражданской войны. Стоп!.. Да ведь ветеран рассказывал о том, как осенью восемнадцатого года они прорывались из Темрюка сквозь блокаду белых, сквозь их пули, огонь, картечь и сабельные заслоны!..
— А что если… — вслух думал Василий Павлович. Глаза у него сузились, на скулах вздулись желваки. — Что если прорваться, а? Темрюк, Таманский полуостров-это же мешок. Соединишься да не вырвешься. А от Армавира через калмыцкие степи можно к Царицыну выйти. И голод, и холод, на каждом шагу погибель, да зато ж хоть есть надежда!..
— Не надо, Василий Павлович! — звонко воскликнул Сашка, отталкивая Кольку от стола в сторону. — Вы не бойтесь! Прорветесь к Темрюку! Красных успеете догнать. Они только в конце августа на Новороссийск двинутся. Там их немецкие и турецкие корабли обстреляют, и они по-над Черным морем пойдут. А с ними и вы!.. И победите!.. И все равными будут, грамотными, ни богачей, ни казаков не будет. А напрямую к Армавиру — погибнете. Ведь сколько вас, а там — войска! В «Железном потоке» Александра Серафимовича вон… Да мы весь Таманский поход и в кино…
Колька толкал Сашку в бок — ничего не помогает! И когда его друг вот-вот должен был выболтать, откуда он это все знает, Колька, уже не церемонясь, вытолкал его в дверь. Сашка обиженно косился на него неподбитым глазом, но подчинялся; он и сам чувствовал, что наговорил много лишнего.
Гаврила Охримович и Василий Павлович смотрели во все глаза.
— Как это? — заговорили они одновременно. — Вы знаете… что будет?
Колька испугался: ну все, конец! Сейчас все рухнет!.. Ведь это так же, как если бы ему в Красном городе-саде встретились мальчишки и сказали, что они прилетели из 2000 года. Поверил бы он им сразу? Нет, вначале принял бы за выдумщиков, а потом — долго бы выспрашивал, проверял. А сейчас — нет для этого времени у командира и председателя: дорог каждый час!
— Василий Павлович! Гаврила Охримович! — заметался между ними Колька, а распоротые штанины — вслед за ним, как подол юбки. — Вы не обращайте на него внимания. Он немного того…
Колька покрутил пальцем у виска.
— Он тронулся малость. Блаженный он! Но то, что он говорил, это правда. Честное пионерское! Вы догоните красных. Спешите! Сделайте только так, как мы вам сказали. Я вас очень прошу.
Голос у Кольки задрожал, и он впервые в своей жизни чуть не расплакался.
— Будет, будет, хлопчик! — успокоили его. — Мы верим. Не реви, мужику слезы не к лицу. Не хорошо нам тут мокреть разводить.
Над картой вновь склонились, а Колька попятился к двери.
— Чудные хлопцы какие-то. Слова у них… — сказал Василий Павлович негромко Гавриле Охримовичу, но Колька, затаившись на улице у двери, все слышал. — И вправду, видать, блаженные.
