По двору бродили куры, гуси, утки, индюки. А справа, перед лужайкой, где Павло джигитовал иноходца, стояла про-сторная и приземистая хата под почерневшей и заросшей зеле-ным мхом камышовой крышей. Крыша, казалось, давила стены, и они под окнами выпирались дугами.
Окна хаты, как глаза у Мирона Матвеевича, будто подпирались жирными щеками и смотрели из-под крыши на мир неприветливо, зло.
Богатый двор! Но Кольке стало смешно, ну и что же, что полно во дворе и коней, и овец, и коров, и птицы! Зачем им столько?!
Припоминая рассказы деда Гриши, который мальчишкой бывал в доме Мирона Матвеевича, представил и все, что есть под крышей — окованные медными полосами сундуки, кровати с шишками на спинках, горы — под потолок! — пуховых подушек, лезгинские ковры, старинные шашки, ружья и пистолеты. Полусумрак комнат. Неяркий свет от керосиновых ламп. Павла и Мирона Матвеевича у стола, наевшихся и напившихся, не знающих, чем заняться вечером. Наелись и — спать.
Одни, как байбаки, в своих темных норах!
И вот держатся Мирон Матвеевич и Павло за свое, не уступают места людям таким, как Василий Павлович и Гаврила Охримович, которые хотят изменить жизнь. Живут атаман и сотник как собаки на сене: сам не гам и другому не дам.
Видел Колька затуманенным взором широкое поле, трудятся в нем с песнями люди. Пашет землю бородатый и могучий старик — диду Чуприна. Ветер треплет его седые и длинные, как у Тараса Бульбы, усы и чуб. Дид выпрямляется над дер-жаками плуга, оглядывает поле из-под распухшей от труда руки. Жаворонки над ним звенят, степь терпко и пьяно пахнет. Хорошо жить и трудиться на земле!.. И всем хватает в ней места, всех обласкивает теплом солнце и обвеивает пахучим ветром — живи, радуйся!.. Ведь что же хотел дид Чуприна? Жить, пахать, кормить семью. Не дали! Измолотили его, старика, в поле цепами. Убили… Звери!
— Разговор у нас с вами должен быть коротким. Вот какой, — Павло вскинул кнутовище, словно дуло пистолета, нацеливаясь в лицо Гавриле Охримовичу. — На мушку и — готов! И чем больше и скорее — тем лучше!
— А ты не спеши, сынок, — остановил Павла Мирон Матвеевич тихо и как будто ласково, но так, что Кольку проняло ознобом с головы до ног. — Убить — дело нехитрое. Надо так казнить, шоб их внуки и правнуки зареклись на век. Да и пули… не по-хозяйски это. Нужно балакать по-нашему, по-свойски. — И уже не сдерживаясь, закричал, затрясся: — Мы освежуем их! С живых кожу посдираем! Вы нас хозяйства лишить собираетесь, а мы с вас-кожу! На барабаны вас пустим!
— Ладно, ладно, батя, успокойся, пожалей свое больное сердце, — приобнял его за плечи Павло и принялся легонько похлопывать другой рукой по жирному животу отца. Оскаливаясь золотыми зубами, выдохнул Гавриле Охримовичу:
— Мы как-нибудь без вас, стариков, управимся. Вот сотня моя соберется завтра к вечеру, я с ними… быстро!..
Председатель хуторского Совета усмехнулся, окинул их обоих, побледневших, с трясущимися губами, взглядом, сказал:
— Добре! Душу отвели и добре. Только, Павло, слово-то последнее за нами будет! Ты сам это знаешь, потому и боишься, шо ничего сделать не можешь. Кончилось ваше время! И сейчас идут так… денечки!
Мирон Матвеевич и Павло прямо-таки задохнулись после его слов, хотели что-то быстро ответить и не нашли слов.
— Покедова, до скачек! — насмешливо бросил им Гаврила Охримович и, не оглядываясь, двинулся вдоль зеленой изгороди, спокойный, уверенный в своих словах и силе.
«Таким, наверно, был и рыцарь диду Чуприна в молодости», — подумал вдруг Колька: несокрушимым мужеством веяло от Гаврилы Охримовича.
Павло вскинул бичом. Сашка и Колька шарахнулись с мешком от него, думая, что он ударит их, но кнутовище вскинулось и опустилось бессильно.
Мальчишки бросились вслед за Гаврилой Охримовичем.
Они видели, как из-под изгороди высунулся было Гришка, но, заметив отца, вновь спрятался. Раздувшаяся от яблок рубашка вываливалась из штанов, как живот у Мирона Матвеевича.
Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка, ловко выхватил его из веток за ухо.
— Ты шо ж это, а? — сказал он грозно. — Батько председательствует, учит людей честно жить, а ты по чужим садам шастать? — и, еще не остыв после разговора с атаманом и сотником, принялся трепать сына за ухо.
Трепал он крепко, всерьез. Гришка изгибался, кривился от боли и водил головой вслед за рукой так, чтобы ему не оторвали ухо.
— Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не буду! — вскрикивал он. А когда отец отпустил, он со слезами на глазах признался: — Чуть вухо не оторвал! — и с осуждением наступая на отца: — За шо? За мироновские яблоки?! За богатейские? Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно хозяйство эксп… эксп…
Гришка споткнулся на трудном слове.
— Экс-про-при-и-ро-вать, — выговорил он по складам. Гаврила Охримович, отвернувшись, улыбнулся. Гришка осмелел:
— Завтра спас, а у нас — десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон сколько, и гниют же. Вот я и экспро-прии-ровал.
Как революционный пролетариат. Ты ж хуторскими делами занят, а кто, окромя меня, о пропитании семьи подумает? Ты?
