Разряд прошивает левую ногу, поднимается до груди.
Я беспомощно дергаюсь. Пахнет горелым. Я умоляюще смотрю на Маури, но не могу произнести ни слова. Он морщится и отворачивается.
Я оказываюсь под столом, по рукам течет кровь от порезов на запястьях. Впервые замечаю, что стена за мной – зеркальная.
Разрядов больше нет. Кто-то снимает с меня наручники. Я неподвижно лежу в своих собственных отходах и не могу пошевелиться. Хочется умереть. Эта мысль меня шокирует. Лучше умереть, чем снова испытать эту боль.
– Помогите, – шепчу я.
Сколько я так пролежал? Час? День? Дверь открывается.
– Хватит, – говорит Нил.
– Еще нет, – говорит Гордон. – Уже почти.
– Выйдем, – говорит Нил и направляется к двери.
Думая, что он обращается ко мне, я пытаюсь пошевелиться. Гордон выходит за ним.
– Помогите, – снова шепчу я.
– Сам справишься, – говорит Маури и тоже выходит, мягко прикрыв за собой дверь.
Теперь я с ужасающей ясностью понимаю, что Маури мне не поможет. Никто не поможет. Они будут просто стоять рядом и исполнять приказы.
В комнате надолго воцаряется тишина.
Наконец дверь снова открывается. В комнату входит Элизабет Уотсон. У нее озабоченный и усталый вид. Увидев меня на полу, она восклицает:
– Боже мой, что с вами сделали?
Морщась, Элизабет помогает мне подняться. Мне стыдно за вонь в комнате, за пятна на робе. Она достает из сумки бутылку воды. Я ужасно хочу пить, но с трудом могу держать бутылку в руках. Крышечку открутить не получается. Элизабет мягко забирает у меня бутылку, откручивает крышку, подносит бутылку к моим губам. После того как я с жадностью выпиваю всю воду, Элизабет дает мне новую робу и чистое белье.
– Вам надо помыться, Джейк. Идите за мной.
Я ковыляю по коридору, оставляя за собой вонючий шлейф. Элизабет останавливается перед дверью с табличкой «Душевые». Я захожу и долго стою под теплой водой, пока она не становится холодной. Потом надеваю чистую одежду.
Элизабет ждет меня в коридоре. Достает пакетик «М&M’s» из сумки и высыпает конфеты мне на ладонь. Я дико голоден, однако жевать очень больно. Элизабет молчит всю дорогу до ее кабинета. Только когда за нами закрывается дверь, она произносит:
– Садитесь. – И указывает на стул.
Я падаю на стул и закрываю глаза. Слышу, как Элизабет опускает жалюзи, запирает дверь, включает музыку. Группа
Когда Элизабет прибавляет громкость и пододвигает свой стул ближе ко мне, я понимаю, что музыка нужна для того, чтобы заглушить наши голоса.
– Я вас еле нашла, – шепчет она. – Мне не говорили, где вы. Я начала искать, звонить. Пришлось к судье обращаться за специальным предписанием. Когда и это не помогло, стало ясно: дело плохо.
Я пытаюсь сказать ей взглядом: «Даже не представляете насколько».
– Судья одобрил запрос на применение методов из особого списка. Я прочла, что им разрешили с вами делать. – Она сжимает мне руку. – Мне очень-очень жаль.
– Можно мне домой? – Собственный голос кажется мне чужим.
– К сожалению, пока нет. Вас выставили в весьма неприглядном свете. Но из-за некоторых противоречий в запросе у нас есть поле для маневра.
Элизабет Уотсон невзрачная и до невозможности худая, однако по ее уверенному тону понятно, что она действительно адвокат, причем с большим стажем.
– Вы здесь работаете? – произношу я, превозмогая боль в челюсти, да и вообще во всем теле.
Она как-то странно на меня смотрит.
– Нет.
– Вы тоже в «Договоре»?
– Да. Восемь лет. Мы с женой живем в Сан-Диего. – Она пододвигается еще ближе ко мне и шепчет мне прямо в ухо: – Нам нельзя об этом говорить, но я здесь за нарушение пункта о доверии – недостаточно доверяла супруге.
– У вас такое наказание – защищать меня в этой пародии на суд?
– Да, первая провинность. Я признала свою вину и согласилась на двенадцать дней отработки. Я профессионал, вы в хороших руках. Мои услуги стоят очень-очень дорого, – улыбается она. – Хотя для вас – бесплатно.
От Элизабет пахнет ореховым шампунем. Этот аромат успокаивает. Больше всего мне хочется положить голову ей на колени и уснуть.
– Моя жена тоже юрист, – бормочу я.
Я представляю Элис дома, во фланелевой пижаме. Она пьет кофе, читает, сидит за столом, смотрит на дверь и ждет меня. Я не жалею о том, что женился на ней. Даже сейчас, даже сегодня, даже несмотря на отзвук разряда во всем теле и головную боль. «В болезни и в здравии…» Ни о чем не жалею.
Снова закрываю глаза и вижу Элис. Вот наш медовый месяц, свадьба, поездка в ее родной город, кольцо, которое я носил с собой в кармане. Вроде бы ничего особенного. Ну, камешек и камешек на металлическом ободке, симпатичный, ужасно дорогой. Но пока кольцо лежало у меня в кармане несколько дней, оно приобрело для меня какое-то магическое значение. Мне казалось, что оно обладает волшебной силой, что я очарую Элис, надев кольцо ей на палец. Кольцо казалось мне талисманом, который сделает Элис моей. Теперь-то я понимаю, как я был наивен.
