И разрыдалась.
Я пыталась успокоиться, но все было безрезультатно – паника, охватившая меня, не желала отступать, слезы текли и текли, соскальзывая со щек на платье тяжелыми солеными каплями. Каждый вдох давался с трудом, горло жгло, тело била крупная дрожь. Ноги не держали – я буквально повисла у Майло на руках. Супруг с тревогой вгляделся в мое лицо, пытаясь поймать ускользающий взгляд.
– Миледи… Фаринта… что с вами?
– Я… я…
Из-за слез лицо лорда Кастанелло казалось размытым, нечетким пятном. Он наклонился ко мне – ближе, ближе – и вдруг коснулся губами мокрой щеки. А затем еще и еще, собирая быстрыми поцелуями соленые капли. Я вздрогнула, но на этот раз от удивления, растерянности и охватившего меня волнения.
– М… Майло, мы не… – слабо запротестовала я.
На мгновение отстранившись, супруг скользнул большим пальцем по моей щеке, вытирая слезы. Казалось, сейчас его совершенно не волновала ни опасность, которой он себя подвергал, касаясь менталиста, ни окружавшие нас люди. Чуть приподняв мое лицо за подбородок, лорд Кастанелло заглянул мне в глаза.
– Не плачьте… не нужно… пожалуйста, – беспомощно и немного смущенно улыбнулся он, целуя мои щеки. – Вы же знаете, я не очень люблю соленое. Сладкое нравится мне куда больше.
– Я ела яблоко… в карамели, – невпопад ответила я.
Майло внимательно посмотрел на меня. Светлые глаза блеснули в свете клонящегося к закату солнца.
– Да, – странным изменившимся голосом пробормотал он. – Точно.
Мгновение – гулкий удар сердца, прерывистый вдох – и горячие губы коснулись моих губ.
В первую секунду я замерла, совершенно ошеломленная внезапным порывом супруга. Он не должен был… лорд Сантанильо прав, нам нельзя, нельзя… Но я не находила в себе сил оттолкнуть Майло.
Я хотела, чтобы он никогда не останавливался.
У нашего поцелуя был вкус карамели с тонкой, едва ощутимой соленой ноткой моих слез. Я покорно раскрылась навстречу губам Майло, мягким и одновременно настойчивым. Как же давно я хотела этого, как давно мечтала, представляла себе этот момент… но реальность все равно оказалась лучше любых, даже самых смелых фантазий.
Руки супруга легли на мою талию, притягивая меня ближе. Я обхватила Майло за шею, зарылась пальцами в густые темные волосы, впервые позволив себе забыться и не думать о невозможности наших прикосновений, о невозможности… этого.
Близость Майло кружила голову, отзывалась в теле хмельной волной жара. Всего лишь поцелуй… А что же будет, когда…
Рассудок вернулся к нам одновременно.
– Нам не стоит…
– Мы не должны…
Мы отшатнулись друг от друга с той же поспешностью, с какой еще недавно тесно сплелись в объятиях. Майло, взъерошенный и как будто немного потерянный, криво улыбнулся, словно извиняясь за внезапный порыв – быть может, тот, что толкнул его ко мне, или другой, заставивший разорвать поцелуй. Я нервно рассмеялась в ответ. Я тоже чувствовала себя оглушенной и сбитой с толку. Каждая клеточка моего тела звенела, переполненная ощущением невероятного счастья. Хотелось еще, еще и еще.
Но мы и без того успели наделать глупостей. Таинственный менталист мог объявиться в любой момент, и мне нечего было противопоставить ему, нечем защитить себя и тех, кто мне дорог. Одно прикосновение – кожа к коже – могло нанести непоправимый вред. А стоило ли оно того?
Я должна была бы сказать «нет», но сердце, беспокойное, глупое сердце упрямо твердило иное.
«Да».
Майло взял меня за руки и снова привлек к себе – осторожно, уже без прежней опасной страсти, стирающей все границы дозволенного.
– Вот так, – улыбнулся он. – Больше никаких слез. Вот и хорошо, милая, вот и хорошо.
– Хорошо, – откликнулась я, думая совершенно о другом.
Этой ночью я долго не могла заснуть. Ворочалась с боку на бок, то сбрасывая с себя, то натягивая тонкое одеяло. Стоило закрыть глаза, как я снова оказывалась на ярмарке, непропорционально огромной, пугающе нависшей надо мной, и бежала, бежала, бежала, то ли пытаясь отыскать кого-то очень важного, то ли спасаясь…
Чтобы отогнать кошмар, унять гулко стучащее сердце, я поворачивалась – и вдруг оказывалась в жарких объятиях супруга, и тело отзывалось на сладкие воспоминания глухой тянущей жаждой внизу живота.
«Нельзя, нельзя, нельзя», – шепотом повторяла я себе, но голоса в голове не затихали, нашептывая, искушая.
«Он же хочет этого. Его губы, его руки, его тело не лгали. Он хочет, хочет, хочет… Разве нужно противиться, если он тоже хочет? Разве нужно мучиться и терпеть, когда можно просто пойти и взять?»
«Да», – упрямо отвечала я. Перекатывалась на другой бок – и все повторялось снова.
Мерно колыхались на ветру ветви раскидистого дуба, отбрасывая через окно кудрявое кружево теней. Они ложились на пол, смятую постель, лицо, руки, расписывали кожу темным узором, словно…
…чернильные пятна.
Чернильные пятна, казалось, намертво въелись в кожу. Их не брали ни дешевое мыло, ни грубая мочалка. Можно было скрести до красноты – ничего не менялось.
«Грязнуля, грязнуля, грязнуля», – эхо злых насмешек не затихало в голове.
