– И кому, позвольте спросить? Не знаете? Так я вам скажу. Сейчас в ткацком деле кризис – тканей производится много, производство их дорого, спросу нет. По такому времени купят у вас фабричку разве только свои, местные. А местных-то у нас двое, Зимин да Кирпичников. Производства небольшие, рынок почти только местный, тесно им на рынке, теснят друг друга – чуть не до драки. Батюшка ваш тоже с ними бодался-бодался, да бодаться-то и устал. Пошел к Зимину, объединиться предложил, вдвоем-де Кирпичникова свалим. А Зимин ему: я бы говорит, со всем нашим удовольствием, да община не даст. Зимин-то старовер, деньги ему община собрала на дело, и пока еще он общину-то слушает… Община не даст, говорит, потому вы слишком известного поведения человек-с. Батюшка ваш пошел к Кирпичникову. Ну, собственно, не к самому Кирпичникову, Кирпичников лицо подставное, в виде ширмы. Федор Павлович за ширмы пошел, к отцу Николаю…
– Как к отцу Николаю?! – Алеша даже подскочил, – Почему к Николаю?
– Именно, именно к нему. У монастыря вашего во владении отличная фабрика. И отец игумен – серьезный делец, строгой школы-с. А вы и не знали?
– Не знал…
– Ну вот, не знали… Ну, и правильно, зачем же об таком звонить. И благолепие земных сует бежит, и денежки тишину любят… Только объявили в монастыре батюшке вашему, что и монастырь-то не хозяин, что хозяин-то повыше сидит, и ходу туда просто так нет, надо ждать. Федор Павлович эту присказку знал, «надо ж дать», взял тысячу, да в монастырь снес. Приняли, а дело как стояло, так и не двинулось. Федор-то Павлович было хотел в амбицию, а ему: приняли, приняли, ровно тысячу, как благодеяние, как богоугодное пожертвование, и никак иначе-с. Он, говорят, после того и с сыновьями туда приезжал, скандалы устраивал, но ничего не добился. Впрочем, это я неточно знаю… постойте, так и вы ж там были? А я рассказываю…
Алеша сидел, как убитый… Казалось бы, уже дальше-то и некуда, восполнилась мера, довольно, Господи, довольно! Но Фома Иваныч продолжал.
– Ну что я все вокруг да около… Стало быть, купит у вас фабричку Зимин. Он ваших-то рабочих уволит, своих возьмет, с Оренбурга да с Пермского края. На то ему община деньги и собирала, чтоб своим работу давал, а не чужим. Стало быть, ваши-то по миру пойдут. Сотня-то семейств. В тех местах, сами знаете, с огородов не проживешь, а земельку, у кого была, рабочие почти всю пораспродали. Привыкли к фабричному заработку… По миру-с, Алексей Федорович.
– А монастырь?
– А монастырь купит – так просто закроет. Он и свои-то производства сокращает, конкурента в такое время убить самое милое дело… И вашим опять сума да пыльная дорога…
– Что же делать?
– Что делать? Работать. Работать да учиться. Долг отдавать. Они на вас работают, стало быть, долг ваш святой – на них работать. Рук не покладая работать. На фабрике вашей управляющий крепкий, пока протянете. А там… Или грудь в крестах, или голова в кустах. Есть у вас шанс. Был бы у меня такой, я бы, на годы не глядя, с головой бы, как в воду…
– Видите ли, Алексей Федорович… Тут, может быть, придется подступить к весьма тонким материям, так что я в некотором роде и боюсь начинать… как бы то ни было, прошу меня до конца выслушать и не гневаться. Хотя, впрочем, можете и гневаться, только не прерывайте. Мы ведь об этом еще с вашим батюшкой говорили, и ежели бы не несчастье… Каков батюшка ваш был в жизни, не мне судить, да и не знаю я его с этой-то стороны совсем, но делец он был цепкий и на вещи смотрел прямо и трезво, что в нашем брате главное, хотя и нечасто встречается. Единственно, он не только смотрел, но и действовал так же – прямо и трезво, а это почти всегда означает у нас, просто сказать, ходить по головам. И потому, когда с монастырем-то не выгорело, хотел он фабрику продать – и дело с концом. Хоть шерсти клок, да выручу, говорил… Но вы-то, вы-то, Алексей Федорович, вы человек молодой, а тут ведь не теперешний кризис, тут на годы перспектива!
А у Алеши голова уже гудела, больше всего он хотел, чтоб разговор этот, наконец, закончился, и он чувствовал, что Фома Иваныч действительно ходит вокруг да около и к чему-то клонит. Но к чему – Алеша понять никак не мог, уже чувствуя какую-то неприязнь к въедливому Фоме, и упрекая себя в этой неприязни к человеку, который его, не далее как сегодня, так выручил. Вообще, мысли Алеши разбегались и путались, он уже пропускал многое из того, что говорил Фома. А Фома все гудел и гудел:
