Мокрый снег уже лепил вовсю, дул с Невы уже такой ветер, что поминутно приходилось отирать от снега лицо, чтобы что-то видеть.
– Вон она, Россия! Ни зги не видать, из переулка на проспект выйти – уже задача… И это в столице! А вы… Слепой слепого…
– Никого я никуда вести не хочу! Алексей Федорович, я просто вижу перед собой изверга, преступника, не только не наказанного, но награжденного, обласканного, орденами увешанного, сытого, самодовольного. И нет на него земного суда, более того, он сам земной суд творит. А небесного, божьего-то суда я ждать не хочу, не могу! Стыдно! Алексей Федорович, я в бога давно не верую, вы знаете, но если бы веровал, перед лицом его со стыда бы сгорел, что терплю эту мерзость…
– Коля, Христос терпел и нам велел…
– А, терпел да велел! Почем вы знаете, может вам терпение-то в книгу вставили! Князья мира сего вставили, от себя вписали, чтобы спать спокойно, рабьего ножа не бояться…
– Да не словами же это вписано! Ведь Он на крест за нас пошел, и крестные муки не на словах терпел… Ах, дети, дети, революционеры, атеисты… все торопитесь, ни одной мысли не додумали…
«Ивана-царевича им надобно… У них царевна есть, только они ее не ценят, не видят. И кинут ее с бомбой на какого-нибудь генерала, в топку революции, чтобы из искры пламя возгорелось. А искорка-то Божья, ее беречь, лелеять…» Алеше так хотелось хоть что-то спросить о Лизе, но никак было не найти, с чего начать. Наконец, он решился:
– А что, – и в последний момент осекся, свернул на другое, – оставались бы, Николай Иванович, в школе. Славно с вами было работать. Поговорили бы, наконец.
– Вправду… столько лет вместе, а разговорились в последнюю минуту. Нет уж, Алексей Федорович, прошлое отрезано. И впредь, если меня встретите, Красоткиным, Николаем-то Иванычем не зовите. Нет Николая Иваныча, кончился.
Вышли на проспект, Коле надо было поворачивать налево, Алеше направо. Крепко обнялись на прощание, разошлись. Пройдя шагов двадцать, Алеша не выдержал, обернулся, прокричал Коле в спину:
– Христа ради, Лизу береги!
Тот не оглянулся и шага не замедлил, только махнул на ходу рукой. Алеша смотрел ему вслед, но вскоре он скрылся в снежной круговерти, в тусклой бездне мельтешащих и кружащихся снежинок.
До дома было уже рукой подать. Алеша вошел, скинул залепленную снегом шубу швейцару, поднялся к себе. Проходя по коридору, он заметил, что дверь к мисс приоткрыта и за дверью горит мерцающим светом ночничок. Только сейчас Алеша почувствовал, как тяжело устал за последние дни. В своей комнате он быстро разделся и упал на постель. «Лиза, Лиза, – думал он в темноте, – какое счастье! Как страшно! Лиза, Лиза!»…
Наутро город был завален снегом. Алексей Федорович и Алешенька вернулись из церкви (было воскресение), напились чаю и Алеша-маленький отпросился съездить с Григорием на разведку – ставят ли уже горки, ведь на улице наконец-то настала настоящая зима. С Григорием можно было без опаски отпускать хоть на край света. Он был личность примечательная, и о нем надо бы сказать несколько слов сейчас, потому, что после, я боюсь, места для того не найдется.
