Последние слова Алеши потонули во всеобщем крике. На него орали так, что слюна с орущих губ долетала до него, лезли чуть ли не с кулаками. Коля Красоткин пролез между беснующимися и на всякий случай прикрыл Алексея Федоровича плечом, Виктор Михайлович одной рукою звонил во всю силу в невесть откуда взявшийся колокольчик, а другой показывал кому-то большой палец. Ирина тащила мужа к выходу, бесцеремонно расталкивая попадающихся на пути.
Одна Лиза сидела за столом, снизу вверх изумленно, но уже без восхищения глядя на Алексея. Было в ее взгляде и то, что больше всего он хотел бы сейчас в нем увидеть – растерянность, неуверенность, сомнение в самой себе…
В конце концов все разошлись. Коле как-то удалось успокоить скандал, уходили в порядке, «конспиративно», по одному или парами. Комната пустела, но все, остыв, всё же сторонились Алексея Федоровича, огибали стол с другой стороны, отводили глаза, чтобы не раскланиваться с ним. Только Виктор Михайлович на прощание весело тряс Алешину руку, и с улыбкой благодарил:
– Эк вы разбередили наше болото! Но это хорошо, хорошо! Спасибо! Это нам здорово!
Коля уходил, провожая гостей, и снова возвращался. Настал черед Лизы. Она пошла с Алешиной стороны стола, так что ему пришлось потесниться в узком проходе между стульями. Лиза прошла совсем-совсем близко, подняла на него свои прекрасные глаза и что-то сказала. От ее близости у Алеши стукнуло сердце и зашумела кровь в голове, и он не расслышал и ответил наугад, сам не зная что, но, видимо, попал к месту, потому что она не удивилась, а кивнула, и опустив голову, вышла. Там вдруг открылась еще какая-то дверь, не входная, и чей-то голос позвал:
– Лизавета Григорьевна, просим…
Лиза вошла туда, дверь закрылась. Алеша весь обратился в слух, но ничего не слышал. В зале оставались теперь только Алеша и Смуров, который все кивал Алексею Федоровичу одними глазами, но не подходил и не заговаривал. Наконец, опять вошел Коля, поднял Смурова с кресел и выпроводил, приобняв за талию, на ходу говоря Алеше:
– Ради бога, простите, Алексей Федорович, еще минутку…
Хлопнула входная дверь, но Коля не вернулся. Он вошел в ту же дверь, куда и Лиза, и пока он входил, Алеша успел расслышать обрывок фразы: «Кармен, лучшей возможности…». Дверь захлопнулась, и Алеша остался наедине со своими разбегающимися мыслями. «Лиза, Лиза, Лиза», думал он, и: «как я глупо выскочил!..», и: «но ведь это же опасно для нее»… «Боже, Боже, какое счастье – Лиза!..»
Наконец вернулся Коля, и они, одевшись, вышли вместе.
– А где Лиза… Лизавета Григорьевна? – спросил Алеша.
– Она уже ушла… другим выходом. Конспирация… Видите, Алексей Федорович, какие мы, в сущности, дети. Взялись за серьезное дело, а как в игрушки играем. Был у нас эмиссар Народной Воли, разумеется, инкогнито, посмотрел, послушал, и потом на пушечный выстрел запретил к ним приближаться. Вы, говорит, элементарнейших правил не знаете, вы и себя и нас завалите. А что правила? Кто их выдумал? Они вон правила свои исполняли – и почти все уже взяты…
– Ну, а меня-то зачем приглашали? Давайте пройдемся немного. Хорошо, снежок пошел.
– Да, тут поневоле пройдемся. Тут ночью извозчика не сыщешь… Вас наше руководство почему-то приняло за сочувствующего, поговорить хотели, в смысле денежного участия. Я их предупреждал, что бесполезно. Но вы молодцом, Алексей Федорович, все вопросы сразу сняли. Молодцом…
– А я думал, вы тут главный.
– Ну, нет… – замялся Коля, – Я один из… Нет у нас вождя. Может и плохо, что нет, не знаю…
– Я ужасно глупо выскочил, Николай Иванович?
– Глупо? О, нисколько! Напротив. Редко встретишь такую простую и ясную точку, особенно у противников. У нас-то это сплошь и рядом. Иногда оторопь берет: все во всем согласны, на словах, а как сядешь о деле договариваться – с места не сдвинуться.
– Моя точка проста, Николай Иванович. «Не убий». Что тут прибавлять, в чем путаться?..
– Вы еще «подставь щеку» вспомните.
– А что? И вспомню! И если хотите знать, так тот, кто в самом деле щеку бы подставил – тот и совершил бы сейчас же самую великую революцию, единственно необходимую человеку и человечеству. Ах, да что говорить… Все говорят, никто не делает. Я сам ведь первый сдачи дам, Николай Иванович.
– Хороший вы человек, Алексей Федорович, жаль с вами расставаться. Вот кого у нас не хватает – такого, как вы. Ивана-царевича. Умные есть, смелые… А царевича нет. Наши-то почему так на вас набросились? Полюбить успели. За эти минуты, пока вы говорили, полюбили вас и власть вашу над собой почувствовали. И бросились драться, чтобы не броситься руки вам целовать.
– Да что же это, Коля! А как же «либерте, эгалите, фратерните»? Как же ваше «эгалите» с царевичем-то согласить? Ведь одно из двух, согласитесь…
Коля даже хлопнул себя по лбу.
– Ну, что за человек! Ну, как с вами разговаривать! Ведь все с ног на голову ставите!
– Нет, это у вас все на голове стоит! Путаница сплошная! И вы, с этой путаницей, людей вести хотите! Куда? Сами-то сначала поймите…
