удивлённо спрашивая себя, почему в её прошлогодней памяти размеры источника были заметно меньше, чем на самом деле.
Опустилась на колено, осторожно вгляделась в отблескивающую поверхность тёмной воды. С той стороны симметрично появилось её собственное отражение в ореоле голубого неба.
– Эй, покажи мне Юза, – мягким шёпотом попросила она.
Поверхность не дрогнула, ничего не случилось.
Дженева положила ладонь на гладь воды. Потом опустила её глубже, занурив до запястья. В теле вдруг разлилась волна тепла и любви к Юзу, и шла она отнюдь не из колодца, а из её собственного сердца.
И Дженева заплакала…
…А после этого тепла, после этих слёз просить показать Юза показалось таким смешным и детским, что она легко встала и, благодарно поклонившись всему окружающему, пошла назад, к выходу из солнечного колодца под проливной и промозглый осенний дождь, который уже не мог погасить памяти ни об этом тепле, ни об этих слезах…
Дома повесила на балку стекающий плащ, переоделась в сухое и принялась сооружать
нехитрый, лишь бы горячий ужин. Когда каша с изюмом сварилась, разбудила Кастему, который тут же окинул её внимательным взглядом.
– Ты куда-то выходила?
– Да. К колодцу.
Кастема кивнул и спрыгнул с топчана:
– Каша – это хорошо.
Глава 11. Одинокий остров
В последний день праздников сытой осени у короля Ригера родился сын.
Мальчик, крепкий ребёнок с не по возрасту крепкими лёгкими. Его мать, засидевшаяся было в девицах из-за побитого оспой лица и бесцветности характера,
восседала в подушках на роженной кровати, а вокруг неё не смолкая бурлили потоки визитёров, стаи новоявленных друзей и табуны доселе неведомых родственников. Аньеста розовела всякий раз, когда в стоявшую рядом с ней корзину для подарков опускался очередной свёрток, а её отчим, барон Праиру, – когда кто-нибудь из гостей многозначительно отмечал выпирающий подбородочек его внука. Тройную
золотую монету с профилем Ригера на аверсе так, кстати, и называли – подбородок.
Сквозь толпу к барону проскользнул личный секретарь и, не отрывая взгляда от кончиков туфель, без пауз зашептал на ухо:
– Мой давний приятель служит в помощниках у королевского судьи. Они сейчас собирают старику все дела, связанные с разводами особ королевской крови. Приятель надеется на щедрость моего барона.
Опытное подтверждение того, что от него могут рождаться и сыновья, стало Ригеру
не радостью, а тихим бешенством. Сколько потеряно времени! Сколько лет могло уже быть его сыну, его наследнику – если бы не эта раскоровевшая дура, подсунутая ему в жёны!!
Этого нельзя было так оставлять. Этому нельзя было так продолжаться. Ригер днями в полном одиночестве сидел в своём кабинете и грыз ногти, принимая решение. Кроме множества уз со стороны вековых традиций и возможных политических рисков было ещё одно обстоятельство. Много лет назад он имел неосторожность прилюдно сказать, что ему больше по душе нравы предков, когда люди обладали достоинством создавать нерушимые союзы. Он никогда особо не умел находить сильные и красивые слова, но эта фраза, про достоинство, ему удалась. Эту фразу ему помнили до сих пор.
Терять лицо не хотелось. Но ненависть оказалась сильнее.
Когда раскопали достаточные юридические основания для расторжения брака, король отправился к королеве.
Энивре, как обычно в это время дня, сидела в спальне, на любимом диванчике, заваленном подушками и подушечками. Из-под дивана выглядывала баночка для леденцов, из-под седалища женщины – недовязанный чулок. На коленях дремала пушистая кошка.
Ригер без приглашения сел в кресло напротив. В горло ткнулась привычная тошнота.
Энивре потянула сонную кошку подняться с колен на руки, но та недовольно мявкнула и спрыгнула на ковёр. Энивре обиженно сложила губы.
– Ах, как плохо я себя сегодня чувствовала. Весь день.
Ригер закинул ногу на ногу и забарабанил пальцами. Сегодня ему досталась плачущая ипостась жены, наждак по зубам.
– Лекарь же говорил, поменьше есть на ночь.
– Ах, что он понимает!.. У меня ведь не желудок болит, а душа.
На всякий случай Ригер промолчал, угрюмо наблюдая, как покрасневшие глаза приготовились брызнуть слезами. Какой неподходящий момент сказать то, ради чего он сюда пришёл!.. Может, отложить объяснение?..
Погоду изменила спица, о которую ойкнула задрожавшая в плаче женщина. Энивре сунула руку под свои необъятные бёдра, вытащила оттуда вязание и обрадовано ткнула его почти под нос Ригеру.
– Ты любишь оливковый цвет? Он непременно должен идти к твоим карим глазам.
Он тускло оглядел предназначавшееся ему плетение. Кто-то когда-то сказал Энивре, что добрая жена должна вязать чулки своему мужу. После свадьбы Ригер ещё носил их, а сейчас сразу кидал Лишэну.
– Кого волнует, идут ли носки к цвету глаз? – устало пожал он плечами.
– Ах, ты просто не ценишь всё то, что я тебе делаю.
«А что ты мне делаешь?» – эхом подумал Ригер и почти вживую увидел ответ: уходящий в бесконечность ряд девчонок, ноющих точно как их мать. Он вздрогнул, как от боли, и выпалил:
– Я развожусь с тобой.
