Иногда гудело негромко, но долго и одинаково. Вроде как в трансформаторной будке.
Аркаша теперь так жил типа в трансформаторной будке, а в стене будки – дрель. Бесило всё. Так жить вообще было невозможно. А самое дикое, что Аркаша к ним всем привык, в школу уже так ходил со своей дрелью и в своей будке.
Сегодня вот пошел.
Мама просто сказала: «Ну сколько можно! Лицейский класс! Модуль кончается!»
Аркаша думал, в школе хуже станет. А в школе стало непонятно.
Он в своем классе был немножко новенький. Немножко первоклассник. Что-то поменялось, он не знал что. Кажется, все про него говорили, а он расслышать не мог. Их классная, русалка Екатерина Олеговна, пересадила Аркашу на первую парту. Там, где всегда очкарики. Он что-то хотел то ли сказать, то ли вспомнить, но в ушах опять дрель загудела. Аркаша просто кивнул, типа согласен, хорошо.
А оказалось, его посадили с Соней. Той, которая нукает всё время. Соня, оказывается, в очках. Он и не помнил. И еще он не помнил, кто с кем сидит. Ну вот за его третьей партой теперь сидели Леша Васин и Артур Беззубов. Иногда Беззубов и Лина Оцуляк…
Когда надо было, чтобы мальчик с девочкой сидели и не шумели, учителя пересаживали почему-то специально в другой конец класса, как будто, если болтливого человека от одного отсадить, он к другому лезть не будет. Оцуляк будет, она болтала всегда, со всеми. Аркаша уже ее забыл. Или раньше неважно было, а теперь бесило. Лина Оцуляк постоянно говорила, Соня постоянно нукала.
– Ну, ты как? Ну, ты всё расслышал? Ну, тебе повторить, что сейчас сказали?
Соня заботилась. Она знала, что Аркаша теперь был
Длинное слово. И трудное, его расслышать было тяжело: оно в конце слипалось и шипело.
Аркаша кивал. Когда киваешь, в голове нет лишнего шума, а когда говоришь – слова эхом звучат, будто настройки звука сбились. Твой голос – будто не твой. Следишь за голосом, не за смыслом.
Аркаша стихи должен был рассказать. Еще до болезни. «Должок» за опоздания, он эти стихи еще тогда выучил. И сейчас знал. А начал рассказывать – сбился. Отвлекся на свой голос. И всё. Слова в голове кончились, остались одни звуки. Свои, чужие. Кругом перемена, все носятся – в коридоре, в классе, а он у русалкиного стола стоял, пробовал «должок отдать».
А у доски Леша Васин на Улю фонариком светил, Уля визжала. У нее до сих пор визг был очень приятный, от него в ушах не болело… Но отвлекало, Аркаша сбился. Тут Екатерина Олеговна стукнула ручкой по столу: давай дальше или с начала. А он не мог. Он понимал, что стук от ручки был почти не слышен, поэтому на него не действовал.
Начал опять. Запнулся. А тут к русалке Артур Беззубов полез, ему тоже надо было стихи сдать – тоже за опоздание, Аркаша не знал за какое, это без него было.
– Всё, Аркадий, третья попытка.
Он попробовал. Честно. Сбился.
– Ну вы что! Ну вы вообще! Ну человек же глухой, ну ему же не слышно! Вы ему мешаете, ну вы не понимаете, что ли?
Соня.
Раньше она отдельно от Аркаши была. А теперь всё время рядом. И сейчас всех прогоняла – от учительского стола, от доски, чтобы не шумели.
– Он же сам себя не слышит!
А это Уля-Нууля. Тоже вот. Раньше всегда Уля с Соней, он с Маратом… Он про Марата забыл! Как будто Марата в классе вообще никогда не было. Будто он теперь только у Аркаши дома бывал. Такой выдуманный друг, как из мультика или книжки.
В общем, про Марата не так грустно теперь думать было. Спокойно. Даже сквозь шум в ушах. А вот стихи сквозь шум рассказывать было нереально.
Екатерина Олеговна тогда Аркаше сказала, чтобы он после уроков к ней пришел. Угу. У Аркаши теперь после уроков вторые уроки. Не лекции, не репетиции, как у всех лицейских, а «хвост» математичке, «должок» русичке, зачет историку Вадиму Сергеичу. Хоть разорвись на сто аркаш кедровых. Зато на физкультуру больше не надо было до конца триместра. Он бы поменял стихи на физру. Но знал: никто не даст.
Валера на лестнице встретился, спросил, как дела. Сказал, что вместе домой пойдут. Валера будет идти и молчать, и на светофоре за руку дергать. И не надо самому смотреть на светофоры, машины, «зебры». Когда в ушах гудит, цвета почему-то тоже трудно воспринимать. Смотришь на зеленый и не понимаешь, ну зеленый, ну и чего. Шевелиться надо, вот чего.
А на истории Вадим Сергеич вдруг спросил, как там с генеалогией дела. Или с геологией деда. Аркаша не расслышал, переспросил. Показалось, что за спиной кто-то смеется. Над ним смеется. Чуть не обернулся. Вместо этого еще раз переспросил – назло. Вадим Сергеевич повторил:
– Удалось узнать про прадеда? Кто у вас был из духовенства?
«Генеалогия», «духовенство». Как на иностранном языке. Когда в ушах гудело, смысл сложных слов не сразу был понятен. Дьякон Аркадий Кедров, брат прадеда. А, это Валерка, значит, у историка консультировался. Наверное, Валерка знал, как там дела. Аркаша на всякий случай сказал, что всё в порядке.
– Пришел ответ на запрос?
Аркаша не знал. Взял листочек с заданием для зачета, сел на место. Соня сразу спросила:
– Ну, ты всё расслышал? Тебе задание понятно?
– А что за прадед?