В полдень, по приказу Коснячко, ударили в вечевой колокол на Подоле. Толпы народа собрались на торговой площади послушать, что скажет тысяцкий. Речь Коснячко была короткой. Воевода призывал работный люд подняться скопом на поганых, обещал дать оружие всем желающим биться со степняками, объявил денежный сбор на прокорм войска. Народ встретил слова воеводы горячим одобрением. Немедленно голосованием были избраны сотники и знаменосцы. Назначено место сбора пешей рати.
В этот же день воеводой были розданы ремесленникам и подмастерьям, пришедшим на запись в пеший полк, пятьсот коротких копий-сулиц, четыреста боевых топоров, двести палиц, двести кинжалов без ножен, триста старых луков и три тысячи стрел. Тем, кто пришёл к месту сбора с кистенём или дубиной, оружие не выдавалось вовсе.
Помощники воеводы объясняли людям, что на всех желающих оружия всё равно не хватит, упоминая при этом про княжеских щитоносцев и дружинников, которые будут находиться впереди. Ремесленники ворчали, но до открытого возмущения дело не доходило.
В первый же день сбора в пеший полк вступило три тысячи киевлян из простонародья.
Бояре выставили пятьсот воинов из числа верной челяди, дав им шлемы, кольчуги и тяжёлое вооружение. Польские дружинники Мстислава Изяславича готовились седлать коней. Заканчивала сборы в поход и старшая дружина. Одно смущало воевод – кто поведёт войско, если великий князь во хмелю и на ногах не держится. Коснячко наотрез отказывался возглавить киевскую рать. Другие воеводы тоже не осмеливались принять на себя верховенство над полками, зная о силе половцев. В спорах и пререканиях прошло два дня.
Под давлением простых киевлян, осадивших митрополичьи хоромы, архипастырь Русской православной церкви грек Георгий сам отправился в княжеский дворец. Митрополита сопровождали несколько диаконов, среди которых выделялся ростом и статью иподиакон[122] Константин, тоже грек.
При виде золочёного митрополичьего стихаря и чёрных священнических риз, а также услышав демонический раскатистый голос иподиакона Константина, Изяслав изрядно перетрусил, решив, что случилось самое страшное – его предают анафеме!
– Прочь отсюда, исчадия адовы, дьявольские прихвостни, помутители разума и душ христианских! – гремел Константин, своим посохом выгоняя из зала перепуганных скоморохов. – И да разверзнется земля под вашими бесовскими ногами, да закроются навек ваши нечестивые уста, да лопнут бесстыжие глаза ваши и отсохнут ваши срамные языки! Прочь!.. Вон отсюда!..
Священники безжалостно пихали и толкали бедных скоморохов, срывали с них цветные колпаки, разбили их гусли, топтали ногами бубны и сопелки. Слуги тоже разбежались. Изяслав остался один перед разгневанными черноризцами во главе с митрополитом Георгием, который своей густой бородой и длинными чёрными волосами с проседью напоминал библейского пророка Иоанна.
Изяслав, мигом протрезвев, выбрался из-за стола, заваленного объедками, и упал на колени. Его губы тряслись, а глаза наполнились слезами раскаяния.
– Стыд и срам тебе, князь Изяслав! – заговорил владыка Георгий. – Променял ты княжескую багряницу на кафтан скомороший, трубам ратным предпочёл дудки бесовские. Тьфу! Иль мало грехов на тебе, что сам толкаешь голову в дьявольскую петлю!
Изяслав трясся, как в лихорадке, размазывая слёзы по лицу, раскрасневшемуся от обильных возлияний.
– Я искуплю сей грех, владыко… отмолю… отстрадаю… – невнятно бормотал князь, вид его был жалок.
– Гляди, княже, воздастся тебе при жизни за дела твои, а после смерти получишь ты расплату за грехи свои, – продолжал стыдить коленопреклонённого Изяслава митрополит Георгий. – Бесчестье падёт на твою голову, коль не изгонишь поганых с земли Русской!
– Немедля велю подымать полки, владыко, – пролепетал Изяслав, ударяя себя кулаком в грудь. – Без победы не ворочусь…
– Сначала проспись, княже! – с брезгливой гримасой на лице воскликнул митрополит. – Как не взволнуется море без ветра, так не получить вечного спасения без покаяния. Блаженны чистые сердцем, ибо они узреют Бога.
– Каюсь, владыко… Каюсь! – Изяслав принялся бить поклоны. – Бес меня попутал. Каюсь!..
Суровое лицо Георгия смягчилось, в нём уже не было злобы и мстительности. Последние его слова были ободряющими:
– Лучше позднее раскаяние, князь, чем вечные муки в аду. На человеческую слабость есть Божья милость.
Изяслав, осознав, что отлучение ему не грозит, словно потерял рассудок от переполняющей его радости. Вынув из-за пазухи кошель с деньгами, он протянул его митрополиту. Рука Изяслава дрожала, кошель упал на каменный пол, из него выкатилось несколько золотых монет византийской чеканки.
Георгий посмотрел на Изяслава с какой-то сочувственной улыбкой, затем он молча повернулся и пошёл прочь, горделиво неся свою седовласую голову в чёрной бархатной камилавке[123]. Дьяконы последовали за митрополитом.
