Оде никак не удавалось остаться с Олегом наедине. Она изнывала от неопределённости, которая всё явственнее вставала между ними. Предчувствия и подозрения днём и ночью изводили несчастную Оду, делая её угрюмой и раздражительной. Ей надоели бесконечные разговоры о половцах, опротивели вдруг всяческие заботы по дому, стали безразличными склоки между служанками…
Угрюмость Оды бросалась в глаза Святославу.
Как-то поздним вечером, отходя ко сну, Святослав обратился к супруге:
– Что мучает тебя, краса моя? По чём изводишься? Иль по ком?..
Подозрительности Святослава Ода страшилась сильнее всего. Она живо сообразила, как отвести удар от себя и от Олега, не меняя при этом своего настроения.
– Рвами да валами от большой беды не отгородишься, муж мой, – промолвила Ода, не глядя на Святослава. – О Чернигове печёшься, а про брата Всеволода забыл. Он-то, чай, ждёт подмоги от тебя. Да, видать, напрасно!
Ода тяжело вздохнула.
– Вон ты о чём! – ухмыльнулся Святослав.
– Сам же не раз говорил, что половцы по всему уделу Всеволода рассыпались, и бояре твои про то же твердят, – горячо заговорила Ода. – Не рвы копать надо, а вести войско к Переяславлю, выручать Всеволода!
– Своя рубаха ближе к телу, – небрежно заметил Святослав, взбивая подушку.
– Как ты можешь говорить такое! – с негодованием воскликнула Ода.
– Могу, милая. Могу! Ибо я – князь, а не младень бестолковый вроде Ромки! – осаживая супругу, надменно произнёс Святослав. – Ибо я знаю силу врага и свою слабость. Набег поганых, как волна, накатится и отхлынет. Беду не токмо храбростью, но и терпением избыть можно. Степнякам не одолеть стены Переяславля, значит и за Всеволода тревожиться нечего. Уразумела?
Ода молча легла на кровать, повернувшись спиной к Святославу.
Вскоре Святослав созвал на военный совет своих бояр и старцев градских. Приглашён был и епископ Гермоген. Присутствовали на совете Ода и старшие братья Святославичи.
Ода восседала на отдельном троне слева от супруга. Спинка её трона была чуть ниже резной спинки трона, на котором сидел Святослав.
На княгине было длинное, обтягивающее грудь платье из голубой парчи, рукава которого были украшены золотым шитьём. На гибкой талии Оды красиво смотрелся греческий пояс из золотых колец. Прямая осанка Оды, как и её широкие бёдра и высокая грудь, невольно притягивали взоры вельмож. Голова Оды была покрыта белым платком, плотно облегающим её щёки, и круглой парчовой шапочкой, опушённой куницей. На лице Оды застыла серьёзная задумчивость, её губы были плотно сжаты. Руки княгини с драгоценными перстнями на пальцах бессильно лежали на подлокотниках трона.
Святослав восседал на троне, небрежно откинувшись назад, таинственно щуря глаза и то и дело поглаживая свои усы. Он не осознавал или же не хотел осознавать всей торжественности момента, сидя с таким видом, будто пришёл на званую пирушку.
На нём ладно сидела длинная бордовая свитка из бебряни[124] с расшитым золотыми нитками оплечьем. На голове Святослава поблёскивала золотая диадема.
Князь и княгиня находились на небольшом возвышении, от которого до самых дверей был расстелен длинный тёмно-красный бухарский ковёр с узорами в виде жёлтых завитушек. Сводчатый каменный потолок сходился в виде шатра у них над головами. За спиной у Святослава на белой каменной стене висели крест-накрест два обнажённых меча и зауженный книзу красный щит. По краям возвышения горели масляные светильники на бронзовых подставках в виде треножников. Благодаря этому место, занимаемое княжеской четой, было освещено лучше другой части зала, где на скамьях восседала черниговская знать.
Лишь для епископа Гермогена из уважения к его сану и годам был поставлен стул с краю от возвышения. Таким образом, епископ находился как бы на границе света и полумрака, разлившегося в просторном покое с высоким потолком. Узкие, похожие на бойницы окна, застеклённые мутно-зелёным богемским стеклом, с трудом пропускали солнечный свет.
Когда все были в сборе, Святослав заговорил:
– Княгиня моя синеглазая попрекает меня тем, что, мол, я не рвусь выручать брата моего Всеволода, что, дескать, погряз я в ненужной суете, за добро своё трясусь, а о Русской земле не помышляю. В скупости и боязни винит меня супруга моя. По её мнению, для князя главное богатство – конь и меч. А врага нужно не ждать за стенами, но идти ему навстречу! Знаю, что и сыны мои с этим согласны, им не терпится в новой сече с погаными смыть с себя позор поражения. А я вот в сечу не рвусь, покуда меня киевский князь не позовёт, ибо один в поле не воин. Рассудите же нас, други и советники мои, как сейчас лучше действовать: мечом или умом?
Голос у Святослава был ласково-просительный, будто он желал обратить внимание всех присутствующих на некую заведомую глупость, покуда заметную ему одному. Ода сразу почувствовала в интонации мужа нечто похожее на подвох, поэтому она криво усмехнулась, бросив на Святослава неприязненный взгляд.
