– Да Бог с ней, с верой, – поморщился Святослав. – Опасаюсь я, что Болеслав, кроме злата, потребует себе ещё Червенские города, а Изяслав-дурень уступит ему их. С него станется!
Видя, что Коснячко сильно устал и клюёт носом, Святослав отпустил его на отдых. Коснячко вместе с семьёй разместился в княжеском тереме.
– А ты о чём кручинишься, лада моя? – ласково проговорил Святослав, подходя к жене.
Ода медленно подняла на мужа свои ясные глаза.
– На Киев пойдёшь? – тихо спросила она.
– Не могу же я стольный град отца и деда моего на поругание черни оставить, – словно оправдываясь, произнёс Святослав. И тут же спросил: – Ты знакома с женой Коснячко? Нет? Вот и познакомишься!
– Когда же ты намерен двинуть полки на Киев? – всё так же тихо вопрошала Ода.
– На днях, наверно, – помедлив, ответил Святослав, стараясь не встречаться глазами с женой.
– А половцы?.. Уйдёшь ты с войском из Чернигова, а степняки сюда подвалят… – начала было Ода.
Святослав перебил её:
– Дабы ты спокойно спала, голубушка, оставлю в Чернигове Давыда с тремя сотнями гридней. Да Веремуда в придачу.
– Токмо не Давыда! – запротестовала Ода. Поймав на себе недоумевающий взгляд Святослава, она решила пуститься на хитрость. – Ты не знаешь об этом… Так, знай: Давыд всячески добивается меня, моего тела! Разумеешь? Давыд постоянно делает мне оскорбительные намёки, позволяет своим рукам лишнее, оставаясь со мной наедине. Я однажды жаловалась тебе на непристойное поведение Давыда. Так вот, это продолжается по сей день! Надо что-то делать, Святослав.
Святослав в молчании взирал на Оду, уперев руки в бока.
– Ты, кажется, мне не веришь? – вызывающе спросила Ода.
– Поверю, но не твоим словам, а своим очам, – сказал Святослав.
– Хорошо, я не заставлю тебя долго ждать, – пообещала Ода. – Сегодня ночью ты спрячешься в моей опочивальне за печью. Я под каким-нибудь предлогом приглашу к себе Ярослава и Давыда. Ярослава я вскоре отправлю спать, а с Давыдом останусь наедине. Ты сам услышишь, какие слова станет мне молвить Давыд. Может, узреешь и нечто большее. Годится?
– Годится! – Святослав хлопнул в ладоши и заторопился куда-то. – Недосуг мне, милая. Не серчай.
– Ступай, муженёк, – прошептала Ода, глядя с неприязнью на дверь, за которой скрылся Святослав. – Век бы тебя не видеть!
…Давыд очень удивился, когда его разыскала Регелинда, прошептав ему на ухо, что с ним желает поговорить его мачеха с глазу на глаз.
– Ода ждёт тебя в кладовушке, что под лестницей на женскую половину, – прошептала Регелинда с заговорщическим видом. – Ступай туда, но токмо неприметно!
Давыд знал эту кладовую, где хранились непортящиеся припасы. Он без промедления пробрался туда самым неприметным путём. Сердце Давыда трепетало от переполняющей его радости. Он чувствовал, что всё это неспроста.
«Вот оно, свершилось! – ликовал в душе Давыд. – Моя мачеха наконец-то снизошла и до меня! А куда ей деваться?.. То, что не тайна для одного, не тайна для всех. Ха-ха!»
Давыд вступил в душный полумрак кладовой с чувством одержанной победы.
Ода ждала Давыда, сидя на мешке с горохом. Рядом с ней на бочонке с мёдом стояла толстая зажжённая свеча в медном подсвечнике.
Тонкий язычок пламени выхватывал из густого мрака, пропахшего мукой, мешковиной, сушёными яблоками и ещё всякой всячиной, маленький освещённый островок, вокруг которого громоздились вдоль бревенчатых стен мешки, бочки и глиняные сосуды.
Давыд пробрался к этому пятну света по довольно низкому проходу мимо каких-то корзин и кадушек, наставленных рядами друг на друга.
– Присаживайся, Давыд, – вымолвила Ода с еле заметной улыбкой на устах.
Княгиня выглядела бледной, в её лице и в сложенных на коленях руках сквозила некая покорность, словно она отважилась на этот поступок, перешагнув через свою совестливость, что далось ей с немалым трудом. На княгине было чёрное платье-сюрко, узкое в плечах и сильно расширенное книзу, с глухим закрытым воротом и длинными зауженными рукавами. Подол платья был слегка подобран спереди, так чтобы на него нельзя было наступить, и задрапирован с левого боку. Из-под подола виднелись носки красных кожаных туфель.
Давыд молча опустился на другой мешок в двух шагах от Оды. Он пожирал мачеху глазами, сразу подметив и её бледность, и отсутствие перстней на пальцах, и её волнующуюся грудь, обтянутую дорогой материей. Свой тёмно-красный платок Ода сбросила с головы на плечи, открыв взору Давыда свои золотистые косы, уложенные венцом, и завитки непослушных локонов на висках. Ода была прекрасна в этом наряде, её бледность была очень ей к лицу именно в этот момент.
Давыд хранил молчание, предоставив мачехе первой начать разговор. В конце концов, это она позвала его сюда.
– Мне кажется, Давыд, нам с тобой есть о чём поговорить, – сказала Ода, пронзив пасынка прямым открытым взглядом, от которого у того мигом вспыхнули уши и щёки. – Я вижу, тебе всё известно.
Давыд с самодовольной ухмылкой распрямил спину и горделиво приподнял подбородок. Что ж, примерно этого он и ожидал! Ода вызывает его на откровенность.
