– Два, ну три полка половецких разобьёшь, княжич, – наставительно обратился к Роману Веремуд, – а все прочие полки поганские окружат твою дружину, как волки лося, и тогда поминай всех святых! Полетит твоя красивая головушка на сырую землю.
– Моя не полетит! – дерзко бросил Роман, опустившись на скамью рядом с Олегом.
Вместе с черниговскими боярами на княжеских советах заседали и бояре киевские. Собралось их в Чернигове больше двадцати человек, все прибыли сюда с жёнами и детьми. Все они ждали, когда Святослав поведёт их на Киев, горя желанием поквитаться с киевской чернью за все свои унижения. На совещаниях киевские вельможи чаще помалкивали, а если и высказывались иногда, то молвили гладко, не переча князю, не споря с черниговскими мужами. Было видно, что киевляне приглядываются к новой обстановке, стараются понять, кто здесь над кем верх держит: князь ли над дружиной иль дружина над князем.
Воевода Коснячко привёз с собой в Чернигов княжича Бориса. С некоторых пор Борис жил во дворце Изяслава, когда началась смута в Киеве, про него все забыли. Если о малолетних Ростиславичах позаботился митрополит Георгий, на попечение которому они были переданы Изяславом подальше от мстительной Гертруды, то за Борисом до поры до времени приглядывал сам Изяслав, приставивший к нему грамотного поляка. Поляк-учитель обучал Бориса латыни, ибо так захотела Гертруда. Помимо этого, Борис посещал греческую школу на митрополичьем подворье. Но более всего Борис любил лошадей и часто прибегал на княжескую конюшню, помогая конюхам ухаживать за лошадьми. Там Коснячко и отыскал Бориса, собираясь бежать из Киева.
Святослав радушно встретил Бориса, подарив ему новую одежду и красные сафьяновые сапоги. Поселили Бориса в одной светлице с Ярославом. Воспитатели Ярослава стали наставниками и для Бориса, который был всего на год его постарше.
Впрочем, пятнадцатилетний Борис выглядел гораздо старше своих лет. Ода, впервые увидев Бориса, не задумываясь дала ему семнадцать лет, а Регелинда – восемнадцать. Борис держался на редкость уверенно, где бы ни находился: в обществе ли сверстников, взрослых мужей или женщин. Он прекрасно знал греческий и немецкий, неплохо владел латынью, разбирался в Ветхом и Новом Завете, знал наизусть много священных текстов и псалмов. Его любимым ветхозаветным героем был Давид. Борис не скрывал того, что желал бы походить на него.
Борис быстро подружился с Олегом и Романом, полностью разделяя их воинственные устремления. Ах, если бы бояре и воеводы доверили им хотя бы молодшую дружину! Часто, сидя втроём, княжичи с горящими глазами мечтали о том, как они во главе конных полков громят половецкие полчища!
Ода сразу узрела в Борисе натуру незаурядную, обладающую глубоким умом и прирождённой мужественностью. Суждения Бориса о некоторых вещах порой заставляли Оду задуматься. После долгих раздумий Ода не могла не согласиться с Борисом, но с небольшими оговорками.
– В том-то всё и дело! – с усмешкой восклицал Борис, как-то беседуя с Одой наедине. – Оговорка подспудно присутствует в речах и делах всех людей, богатых и бедных, а в делах и помыслах князей и иерархов Церкви и подавно! В ней суть человеческой природы – в оговорке. Сколько грехов было и будет совершено на земле с обещанием искупить грех в будущем, на какие только злодейства не идёт человек, в душе оправдывая себя тем, что он якобы мстит за подобное же злодеяние или восстанавливает попранную справедливость. Людям легче живётся с оговоркой, ведь с ней легче грешить и замаливать грехи.
Между тем само понятие греха – тоже своего рода оговорка для церковников, всё существование которых в конечном счёте сводится к отпущению грехов людских и служению обожествлённому Иисусу, распятому на кресте опять-таки за грехи людские. Так и хочется сказать: не будь греха, не было бы и Церкви.
Ода с изумлением глядела на Бориса, который сидел перед ней на низкой скамье, прислонясь широкой спиной к печи и обхватив руками своё колено. В его больших серых глазах был вызов, но не слепой, а обдуманный, словно он в свои пятнадцать лет уже разгадал тайну устройства мира и теперь, зная истину, щедро делится ею со всяким страждущим знания. При этом Борис не красовался перед Одой своей начитанностью. Он делился с нею своими убеждениями, но не пытался заставлять её становиться на его путь миропонимания.
Борис частенько садился так, чтобы смотреть на Оду снизу вверх. Это было приятно Оде. Однажды Борис признался ей, почему он так делает: «Свет от светильника образует нечто похожее на яркий ореол вокруг твоей головы, Филотея, и от этого волосы твои становятся будто облитые золотом, кожа на твоём лице делается белее, а твои очи делаются темнее».
Борис называл Оду Филотеей, что по-гречески означает «прекрасная богиня». И это тоже было приятно Оде.
– Ты говоришь кощунственные вещи, Борис, – промолвила Ода с нотками осуждения в голосе. – Убереги тебя Господь сказать такое священнику!
– Сам не убережёшься, так и Господь не убережёт, – улыбнулся Борис.
