Так просто и убедительно прозвучали эти слова в устах юного отрока, что Ода сама невольно улыбнулась. Ода сознавала то, что она грешна, и, более того, собирается грешить и в дальнейшем, поскольку в её сердце живёт страстная любовь к Олегу. Умозаключения Бориса стали для Оды, как бальзам на душу. Совестливость христианки порой давала Оде о себе знать. Ей же очень хотелось избавиться от своих душевных терзаний. Разве грех любить того, кого хочешь? В конце концов, Олег ей не кровный родственник!
Ода осторожно завела об этом разговор с Борисом.
– Борис, ты сказал как-то, что любить даже кровного родственника не грех, а грех – это распутничать со многими, – сказала Ода. – Мне хотелось бы знать, на какие оговорки ты ссылаешься в данном случае.
Борис помедлил, потом ответил:
– Существует множество оговорок, важно, какая именно устраивает тебя.
– Почему меня? – смутилась Ода.
– Это я к примеру, – невозмутимо пояснил Борис. – Я приведу тебе самые весомые и наиболее употребимые оговорки для кровосмесительной любви. Все они библейские. С этими оговорками не сможет поспорить даже Константинопольский патриарх. Начну с того, что первые люди после потопа неизбежно должны были вступать в брак с близкими родственниками, чтобы расплодился род людской. Затем не могу не упомянуть родных дочерей Лота, деливших ложе с отцом и родивших от него детей. У персидских царей в глубокой древности было в обычае брать в жёны родных сестёр и дочерей, таким образом сохранялась чистота царской крови.
– Но это ужасно! – искренне возмутилась Ода.
– Мифический царь Эдип взял в жёны родную мать, которая родила от него четверых детей, – продолжил Борис. – Что ужаснее?
– Конечно, последнее, – ответила Ода.
– У Эдипа тоже имелась своя оговорка, – заметил Борис. – Он не ведал, что делит ложе с матерью.
– Грех, совершённый по неведению, грехом не считается, – задумчиво произнесла Ода, – но как порой бывает ужасно прозрение.
– Не нужно докапываться до прозрения, вот и всё, – пожал плечами Борис. – Счастье и без того призрачно в этом мире, ни к чему огорчать себя всякими пустяками. Эдип докопался до истины и жестоко поплатился за это. По моему разумению, каждый человек должен жить так, как хочет. Пищу мы вкушаем ту, что нам нравится, так почему нельзя полюбить родную сестру или племянницу, коль существует взаимная привязанность…
– Или лечь в постель с матерью… – сказала Ода, наблюдая за реакцией племянника.
Борис умолк, но не смутился. Ода видела это по его лицу. Он что-то обдумывал.
– Я, конечно, не смог бы разделить ложе с матерью, – вновь заговорил Борис, – как и ты, Филотея, вряд ли станешь совращать родного сына. Речь идёт не о нас, а о тех оговорках, которые подталкивают людей к совершению греховных поступков. По своей сути, люди изначально добры, но жизнь наполняет их души злобой, которая часто движет ими, заставляя грешить. Священники говорят, что это сатана проникает в человека. Однако стоит кому-то влюбиться в кровную родственницу, всякий монах скажет, мол, и это происки сатаны. Иными словами, сатана способен пробудить в человеке и злобу, и любовь. А Господь лишь судит нас, грешных, за грехи наши, не пытаясь оградить от сатаны.
– От сатаны ограждает молитва, – неуверенно проговорила Ода.
Борис засмеялся, блеснув ровными белыми зубами. Он вообще был красив, как эллинский бог, с вьющимися волосами, прямым носом и высоким открытым лбом.
– Филотея, коль случится так, что я воспылаю к тебе страстью, а чтобы отпугнуть сатану, мне придётся прочитать молитву, – промолвил Борис, глядя Оде в глаза. – Даже если я прочитаю молитву сто раз, я не уверен, что это убьёт моё вожделение к тебе, ибо не сатана, а Бог зажигает ту самую искру в сердце человека, благодаря которой люди теряют разум, жена изменяет мужу, дядя влюбляется в племянницу, брат – в сестру, тёща отдаётся зятю, мачеха – пасынку…
Последние слова Бориса вызвали у Оды нервную дрожь. Как глубоко зрит этот юнец, как точно колет своими фразами!
Заметив перемену в лице Оды, Борис попросил у неё прощения и склонил перед ней свою белокурую голову.
Ода не удержалась и коснулась рукой шелковистых густых волос княжича.
Оде было удивительно, что Борис унаследовал такой необычный для русича цвет волос, но она тут же вспомнила, что матерью Бориса была немка Эмнильда. От совершенно заурядной бесцветной женщины, какою была Эмнильда, родился такой красивый и статный сын! Видимо, сказалась кровь отца-славянина.
– Я не сержусь на тебя, Борис, – сказала Ода, быстро овладев собой. – Я совсем мало тебя знаю. Но мне хочется доверять тебе, словно мы с тобой давно знакомы. И ежели в тебе и впрямь вспыхнет страсть ко мне, то признаюсь… мне нелегко будет устоять.
Теперь Ода смутилась по-настоящему, лицо её вспыхнуло, словно объятое пламенем. Она стыдливо опустила глаза, осознав в следующий миг, что выдала Борису свои сокровенные греховные мысли. И как она вообще смогла произнести такое!
Неожиданно за дверью прозвучали голоса Святослава и Регелинды. Они приближались сюда!
