Ода не успела ни справиться с волнением, ни сообразить, как вести себя дальше, что делать и говорить… Её выручил Борис. Он сделал то, чего она никак не ожидала: подхватил её на руки и закружился с нею по комнате.
Вошедшие Святослав и Регелинда замерли в изумлении.
Борис невозмутимо опустил Оду на пол и повернулся к дяде.
– Неплохо вы тут развлекаетесь! – насмешливо промолвил Святослав, подозрительно взирая на раскрасневшееся лицо супруги, на её смущённые глаза.
Регелинда деликатно исчезла, прикрыв за собой дверь.
– Я хотел показать княгине, что силушка у меня есть, что меня можно пустить в сражение, дядя, – сказал Борис, бросив взгляд на Оду. – Так ведь, тётя?
– Д-да, Святослав, – пролепетала Ода, поправляя причёску, – Борис очень силён! Да он коня поднимет, не то что меня!.. По-моему, ты напрасно не даёшь ему оружие.
– В оружии я Борису не отказываю, но в сражение ему ещё рано! – сурово произнёс Святослав. – В сече не токмо сила нужна, но и умение ратное. А какое у Бориски умение, коль Ромка его тремя ударами меча обезоружить сможет!
– Роман старше Бориса, – вступилась за племянника Ода.
– Дело не в годах, а в умении воинском, повторяю! – сказал Святослав и кивнул на Бориса. – С его-то силой можно двоих таких, как Ромка, уделать: по мечу в каждую руку – и пошёл да айда!.. Нет, покуда Борис рукой к мечу не прирастёт, в сечу его не пущу! Пусть хоть до храма тебя на руках носит, лада моя. – Святослав шагнул было к дверям, но остановился и вновь повернулся к Оде. – Кстати, красавица моя, собирайся! Скоро епископ Гермоген начнёт молебен в Спасском соборе во избавление от поганых. Народ туда валом валит, значит, и нам там быть необходимо. У нас ныне с народом одна беда-кручина.
– Меч, а не молитва для земли нашей спасенье, – мрачно обронил Борис.
– Ещё один Ромка на мою голову! – проворчал Святослав и вышел из светлицы, хлопнув дверью.
Благодарная Ода, забыв на миг про свою стыдливость, прильнула к Борису на несколько секунд. И в этом торопливом единении их губ зародилось чувство, взволновавшее их сердца, ещё слабое и неосознанное ими до конца; проклюнулся первый робкий побег могучего древа.
При огромном стечении народа, в присутствии бояр и княжеской семьи епископ Гермоген, блистая позолотой своих тяжёлых одеяний, провёл службу в самом большом храме Чернигова – Спасо-Преображенском соборе. Под пение церковного хора, в ярком сиянии множества горящих свечей, в клубах благовонного фимиама свершилось действо, на которое люд черниговский возлагал особые надежды в деле избавления своей земли от нашествия половцев. Никогда ещё священные символы христианства, обряды и молитвы не воспринимались здешней знатью и беднотой с таким благоговением, почти с трепетом. Казалось, население Чернигова вдруг разом осознало свои грехи, уверовало в свою вину и гнев Господень. Словно вознесённая к небу молитва явилась ныне тем позабытым амулетом, о котором все вспомнили лишь теперь, когда всяческие «авось» не избавили народ от беды, и от которого все ждали – да, ждали! – чуда. В каком народе не живёт такая наивная вера? На что ещё остаётся уповать простым людям, если их правители сами с надеждой взирают на небо?
Покидая храм, Святослав в сопровождении своей семьи и свиты прошествовал сквозь расступившуюся толпу, в угрюмом молчании которой чувствовалось скрытое недовольство. Люди исподлобья глядели на своего князя и на черниговских бояр. Из задних рядов раздался ропот: «Ишь, вырядились! Как на праздник! А мы, грешные, в чём ныне ходим, в том и помирать будем!» Чей-то голос весело подхватил: «Зато голому дождь не страшен!» Весельчака тут же осадили: «Скоро будет тебе дождь из половецких стрел!»
Вечером, обсуждая с боярами ту же самую напасть, Святослав мрачно промолвил:
– Глядите, братья, сегодня народ ворчит, а завтра подхватит нас на вилы и головой в Стрижень! Из той же чаши отведаем лиха, из коей в своё время Изяслав пил!
– Будет тебе, княже, беду накликать, – проворчал Веремуд.
– А чего её накликать, коль она и так за воротами стоит! – хмуро отозвался Святослав.
Прошло два дня.
В Чернигов продолжали приходить зловещие слухи. Половцы осадили город Сновск, подвалили к Стародубу, их конные дозоры были замечены на дороге из Сновска в Чернигов. Повсюду степняки жгли сёла, угоняли скот, хватали в полон смердов.
В Чернигов шли и шли толпы беженцев.
– И молебен пет, да пользы нет, – молвил Святослав, собираясь на воскресную службу в храм.
На этот раз князь оделся поскромнее.
– Устыдился гласа народного князь черниговский, – усмехнулась Ода, выйдя к мужу в великолепной парчовой шубке, подбитой горностаем, в коротких сафьяновых сапожках и в куньей шапочке. – Устыдился иль убоялся?
Ода засмеялась, видя, с каким лицом Святослав отвесил подзатыльник Роману, смеющемуся вместе с ней.
Святослав с супругой, сыновьями и боярской свитой отправился с княжеского двора пешком. Обычно выезд совершался верхом на конях. От княжеского дворца до храма было не более шестисот шагов.
