Мёрзлая дорога вилась между деревянными теремами бояр, стиснутая по сторонам высокими частоколами. Под ногами звонко ломался тонкий лёд на застывших за ночь лужах. Опавшая листва лип и клёнов покрылась белым налётом из холодного инея. Такой же стылый белый налёт укрыл крыши теремов. Утренний холод зажигал яркий румянец на щеках юношей и девушек.
Люди, идущие в храм, завидев князя, снимали шапки, женщины отвешивали поклон.
Возле паперти[128] кучно стоял небогатый, но задиристый ремесленный люд. Крепкогрудые молотобойцы, широкоплечие кожемяки, острые на язык плотники и стеклодувы.
Небольшая площадь перед собором также была полна народу, городской беднотой и сбежавшимися со всей округи смердами. По площади метался юродивый Прошка в одной нательной рубашонке, в заплатных портах и драных онучах. На поясе и на шее у него были намотаны цепи.
– Что, князь, беда научит Богу молиться! – подскочив к Святославу, воскликнул юродивый и издал короткий язвительный смешок.
Святослав, не замедляя шага, продолжал идти мимо теснившихся по сторонам смердов. Прошка, как назойливая муха, бежал рядом с ним, звеня веригами. Скаля зубы в кривой усмешке, он таращился на Оду.
– Ох и лепая у тебя жёнка, князь-батюшка! – визгливо выкрикивал юродивый. – Лицом бела и пригожа, не иначе она с серебра умывается. Как же такую красотку поганым отдавать, а ведь придётся, княже. Ой, придётся!.. Поганые Сновск взяли, сюда идут!..
Святослав крепкой рукой ухватил юродивого за ворот рубахи и притянул к себе, замерев на месте. Остановилась и свита у него за спиной.
– Откель про Сновск ведаешь? – грозно спросил Святослав. – Молви живо, не то без языка оставлю!
– Ворон давеча накаркал, – залепетал юродивый. И плаксиво добавил: – Сирых да убогих обижать легко! Ты поди-ка, князь-батюшка, с ханами переведайся!
– Убирайся с глаз моих, пёс! – гневно сказал Святослав и отшвырнул опутанного цепями нищего в сторону.
Свалившись на мёрзлую землю, Прошка принялся дурашливо дрыгать ногами, издавая при этом то блеяние, то собачий лай. Глядя на юродивого, народ не смеялся, его обступили со всех сторон с немым почтением старики и молодые, ожидая от него новых причуд, словно то были откровения свыше.
Княжеская свита приблизилась к паперти.
Святослав и Ода стали подниматься по ступенькам, когда путь им преградил здоровенный детина в овчинном тулупе с коротко подстриженной русой бородой. На его лице из-за тёмных густых бровей, горбатого носа и близко посаженных глаз застыло выражение вечного недовольства. Детина сдёрнул с головы заячий треух и неуклюже поклонился князю и княгине. Это был известный в Чернигове кузнец Полулик.
– Поклон тебе, княже, и великая благодарность от всего люда черниговского за то, что пришёл сюда вместе с нами, оборванцами, поклоны бить. Токмо княжеское ли это дело – молитвой просить Господа о том, чего мечом можно добиться?!
Кузнец поклонился ещё раз и посторонился, уступая дорогу княжеской чете.
Святослав с каменным лицом двинулся дальше. Ода, видя вокруг себя откровенно враждебные лица бородатых мужчин, шла с опущенными глазами.
Вдруг откуда-то сбоку прозвучал громкий хриплый голос:
– И это наш храбрый князь?! Меч на ладан променял! Дед-то его небось в гробу переворачивается!
Святослав будто споткнулся, лицо его перекосилось от еле сдерживаемой ярости, рука потянулась к поясу, где обычно висел кинжал. Но сейчас кинжала не было.
– Успокойся! – шепнула Ода мужу. – Проходи же в храм! Не стой на месте.
Но Святослав, будто не слыша супругу, вытянул шею, стараясь увидеть того, кто проявил такую дерзость.
– Нехорошо, князь, отдавать землю свою нехристям на поругание, – проговорил старичок с бесцветными слезящимися глазами, которого напирающая толпа вытолкнула прямо под нос к Святославу. – Княгиню свою ты, чай, без борьбы никому не уступишь.
– Чего?! – Святослав грозно навис над старичком, ветхий тулупчик которого был покрыт многими заплатами. – Поговори мне, пень трухлявый!
– Да пропустите же князя! – зычно воскликнул кузнец Полулик. – Дайте же ему помолиться под святыми образами, коль ничего другого он не может!
Боярин Перенег стал напирать на кузнеца:
– Не мути-ка воду, молодец! Не по своей овчине речи заводишь пред княжескими очами. Проваливай отсель!
– Впотьмах и гнилушка светит, боярин, – мигом нашёлся словоохотливый кузнец.
Слова Полулика были встречены дружным смехом и одобрительными возгласами осмелевшей толпы.
Ода заметила, как перекосилось лицо Святослава. Он выругался и, расталкивая бояр локтями, заторопился прочь от храма.
– Отец, куда же ты? – раздался удивлённый возглас Олега. – А как же служба?
– За мной ступайте! – обернувшись, рявкнул своей свите Святослав.
Олег взял за руку растерявшуюся Оду и стал проталкиваться через толпу следом за отцом, соболья шапка которого мелькала уже далеко впереди среди посконных колпаков и треухов простонародья. Воскресная служба вот-вот должна была начаться, народ устремился в храм, не понимая, почему случилась задержка при входе.
Бояре, стиснутые со всех сторон толпой, недоумевающе переговаривались:
– Куда это заспешил наш князь?
