Истинный смысл всего сказанного посадником стал доходить до Давыда лишь несколько дней спустя, когда он повелел брать въездную виру со всякого, кто едет торговать в Муром. Так было заведено в Чернигове. В тот же день торг с главной площади Мурома переместился за городские ворота в ремесленный посад. Никто из вятичей не желал платить за проезд по мосту через городской ров. Угрожать Давыд не осмелился, понимая, что с сотней дружинников ему будет не справиться с возмущённым народом. К тому же Давыду не хотелось начинать своё княжение в Муроме с распри, поэтому он отменил своё распоряжение.
– В Муроме-то живут крещёные вятичи, с коими можно столковаться, а вот окрест живут сплошь язычники, с ними столковаться трудновато, – говорил посадник при прощании с Давыдом. – Язычники как дети, их токмо долгим убеждением иль хитростью взять можно. На силу язычники всегда свою силу найдут, ведь их в лесах окрестных тьма-тьмущая! Помни об этом, князь.
Давыд смотрел, как тепло и сердечно расстаются муромчане с бывшим посадником: кто-то обнимает его, кто-то подводит к нему детей, кто-то дарит ему подарки… Видать, немало добра сделал для них этот приветливый словоохотливый человек. А всё-таки не прижился он среди вятичей! Не прижился… Приживётся ли он, Давыд?
Бревенчатый Богоявленский собор в Муроме Давыду не понравился. Деревянные кресты на тесовых маковках потемнели от дождей. Высокие Царские врата изрезаны, истыканы чем-то острым. Внутри храма темно и неуютно, пахнет мышами и плесенью.
Местный церковный иерарх, пресвитер Иоанн, родом грек, при первой же встрече стал изливать Давыду свои жалобы:
– Заповедей Господних ни знать местная, ни чадь не блюдут, от службы Божией уклоняются, от Святых Даров отвращаются. Женятся без венчания, поимают жён для себя с бесовским плясанием, и гудением, и плесканием в реке… В субботние вечера летом собираются вкупе мужи и жёны, бесстыдно играют и пляшут у костров и скверну творят в ночь Святого Воскресения. Вкупе мужи и жёны обнажаются, выскают, яко кони, ржут и блуд делают…
Впрочем, Давыда эти подробности местных нравов совсем не огорчили. Расстроило его то, что пресвитер Иоанн запретил служить воскресную службу в единственной церкви муромского детинца.
– После убийства в храме сорок дней петь нельзя, – объяснил Давыду свой запрет суровый грек.
– Что же случилось накануне в храме? – поинтересовался Давыд.
– Два торгаша сцепились, и один другого ножом зарезал прямо перед алтарём, – ответил Иоанн. – Люди здешние – сущая мразь! Купцы тщатся себе куны вылгать, прибытки торговые таят, десятину в церковь не несут. Клянутся в храме и клятву не держат. Бояре местные утаивают и урожай, и приплод скотины, и сбор мёда. Крещёных челядинцев продают в неволю поганым, с иноверцами пируют, у своих воруют…
Давыда утомила беседа с пресвитером Иоанном. Он кое-как выпроводил того прочь из терема.
Отныне каждое утро и каждый вечер взору Давыда открывался из теремного окна квадратный земляной двор, окружённый клетями, амбарами, баней, кузницей и конюшней. Теремной двор был то залит жарким солнечным светом, то укрыт тенью от набежавших облаков. В княжеских хоромах после черниговского каменного дворца Давыду было тесно. Потолочные балки в светлицах были так низки, что приходилось нагибать голову, под ногами тут и там скрипели старые половицы.
Вся прежняя челядь уехала вместе с посадником. Теперь в тереме хозяйничали слуги, прибывшие в Муром вместе с Давыдом.
Боярин Ингварь с семьёй, покуда шла постройка его дома, жили под одной крышей с Давыдом. Семья Ингваря состояла из жены Марфы, двух сыновей, Вавилы и Гробоя, и дочери Любомилы.
Боярина Ингваря Давыд хорошо знал, поскольку часто встречался с ним в Чернигове. Ингварь по характеру был человеком завистливым, жадным и злым на весь белый свет. Ингварю казалось, что Святослав Ярославич обделяет его своими милостями, но щедро рассыпает их другим. Однажды в сердцах Ингварь высказал это в лицо Святославу, поэтому и очутился он в Муроме вместе с Давыдом.
Сыновья Ингваря всем уродились в отца, оба были такие же алчные и завистливые. Друзей среди сверстников в Чернигове у них не было. Старшему, Вавиле, было девятнадцать лет, а младшему, Гробою, – семнадцать. Юные братья Ингваревичи поначалу вздумали было держать себя на равных с Давыдом. Однако себялюбивый Давыд очень скоро поставил их на место. Давыд приблизил к себе двух молодых гридней, Кирилла и Радима, тоже боярских сыновей.
Ингварь, страшась того, что из княжеского советника превратится в его подручные из-за спесивой дури своих сыновей, старался ни в чём не перечить Давыду. С сыновьями же Ингварь обращался подчёркнуто грубо, желая угодить Давыду. То, что не понравилось в натуре Ингваря Святославу Ярославичу, пришлось по душе Давыду, который всегда ценил в окружающих его людях лесть и угодничество.
