Супруга Ингваря весь путь до Мурома тоже всячески угождала Давыду, чисто по-женски потворствуя его капризам. Марфа позволяла Давыду подглядывать за переодевающейся ко сну Любомилой. Она постоянно наливала ему лишнюю чашу хмельного мёду, позволяла захмелевшему Давыду щипать и похлопывать себя пониже спины.
В пути же во время ночёвки в каком-то вятском селе Марфа сама осталась с Давыдом на всю ночь. Она покорно сносила грубые ласки пьяного Давыда, который безжалостно кусал и царапал её нагое тело. Это было первое обладание женщиной, доставившее Давыду необычайное наслаждение. Давыд и не подозревал, что цепь, незаметно приковавшая его к семье боярина Ингваря, сработана усилиями Марфы.
Природа наградила Марфу пышными телесными формами. Она была женщиной крупной, но при её высоком росте это не бросалось в глаза. Круглое лицо Марфы всегда полыхало здоровым румянцем, её большие голубые очи порой светились то хитринкой, то затаённым коварством, но никогда в них нельзя было заметить злость или отвращение. Улыбка Марфы неизменно притягивала взор, а её негромкий приятный голос действовал на собеседника завораживающе. Длинные русые волосы Марфы были мягкие, как шёлк, тело её поражало упругостью и белизной.
– Ежели ты в сорок лет столь прелестна, то какой же ты была неотразимой в двадцатилетнем возрасте! – восхитился Давыд своей любовницей после проведённой с нею ночи.
Марфа загадочно улыбнулась краем губ и промолвила:
– Иной плод хоть и перезрелый, да сладок. Мужи, познавшие меня в прошлом на ложе, давно мною позабыты. Все, кроме твоего отца. Такого страстного любовника не скоро забудешь!
Марфа засмеялась.
– Ты тайно делила ложе с моим отцом? – удивился Давыд.
– И не единожды, – спокойно призналась Марфа.
Видя, что Давыд очарован ею, Марфа стала его наложницей, не делая из этого тайны от мужа. Превосходя супруга знатностью рода, Марфа с первых же лет супружества подчинила Ингваря своей воле. Род Ингваря считался в Чернигове захудалым. К тому же Ингварь знал, что благодаря красоте своей супруги он и стал приближённым Святослава Ярославича. Ингварю было ведомо, что жена изменяет ему, но он относился к этому с трезвым расчётом. Ингварь рассуждал так: кто-то возносится над прочими благодаря храбрости или богатству, а кто-то – благодаря прелестям жены или дочери.
«Не всякий козёл блеет по-козлиному, иной рычать научится и почитается за льва!» – было любимой присказкой Ингваря, смысл которой был непонятен Давыду.
Угождая во всём Давыду, Марфа старалась не столько ради мужа, сколько ради дочери, уж очень ей хотелось породниться с родом князя Святослава Ярославича! А там, кто знает, может, Давыду удастся создать свою княжескую ветвь в Муроме. Пусть сыновья уродились недотёпами, рассуждала Марфа, зато с дочерью ей повезло – писаная красавица.
Давыд и сам положил глаз на Любомилу. Благодаря явному сводничеству Марфы Давыд особо не церемонился с Любомилой, лишив её девственности в бане, куда её отправила мать «поднести князю холодного кваску». Затем, уже лёжа в постели с Давыдом, Марфа напрямик заявила ему, что он обязан поступить по-христиански, то есть взять Любомилу в законные супруги. Давыд не стал противиться, сказав, что поутру пошлёт гонца в Чернигов за отцовским разрешением.
– Ты и сам князь, – возразила на это Марфа, – поэтому поступай по своей воле. Довольно тебе в отроках быть. Хорошо, коль даст своё благословение Святослав Ярославич, а коль не даст, что тогда? Может, родитель твой уже подыскивает тебе в жёны немку иль венгерку, кои ни слова по-русски не разумеют. А то и того хуже, велит тебе на половчанке жениться! Каково тебе тогда придётся, а?
При мысли об этом Давыд похолодел. И впрямь, от отца всего можно ожидать, ибо зол он на него. Хоть и спровадил его отец с глаз долой, но вряд ли простил и вряд ли позабудет содеянное Давыдом.
«Поступлю по-своему, – решил Давыд, – а там будь что будет! Всё равно мне весь свой век в нелюбимых сыновьях ходить!»
Венчание Давыда и Любомилы состоялось в декабре, едва невесте исполнилось шестнадцать лет. К тому времени дом для боярина Ингваря был уже выстроен. Молодые супруги стали полновластными хозяевами в княжеском тереме.
Всю зиму Давыд и Любомила предавались сладострастной неге, не уставая каждодневно повторять друг другу самые нежные слова, наслаждаясь откровенными ласками, не отличая дня от ночи, находя самое сокровенное во взаимной привязанности, из которой и вырастает цветок любви.
– Так вот ты какое, счастье! – блаженно потягиваясь, произнёс однажды утром Давыд, лёжа в постели.
