Его юная жена, вся розовая после сна, стояла нагая возле кровати и расчёсывала гребнем свои густые русые волосы. Сколько красоты и грации было в чуть изогнутом девичьем теле, в этих подрагивающих при каждом движении упругих грудях с пунцовыми сосцами, в повороте головы, с которой ниспадал поток волос, едва не достигающих пола. Костяной гребень погружался в волосы Любомилы на всю длину зубьев и скользил вниз, повинуясь воле её маленькой руки с розоватыми пальчиками и ямочкой на округлом локте. Другая рука Любомилы ловко перехватывала пышные непослушные пряди, чтобы с тонким хрустом вести гребень опять же вниз, расчёсывая до самых кончиков своё главное приданое, каким являлись волосы для любой славянской девушки.
Наблюдая за женой, Давыд снова повторил свою фразу.
– Увидел хороший сон? – с улыбкой спросила Любомила, нимало не смущаясь взгляда Давыда.
– Это не сон, а явь, моя горлица, – ответил Давыд.
Любомила медленно опустила руку с гребнем и негромко промолвила, любящими глазами глядя на Давыда:
– Я рада, что ты счастлив со мной, любый мой.
От этих слов и от интонации девичьего голоса, от любящего взгляда ярко-голубых глаз Любомилы сердце Давыда часто-часто забилось в груди, приятная истома охватила его тело. Давыд нашёл своё счастье там, где, казалось бы, не должен был найти.
«Верно молвят, не знаешь: где найдёшь, где потеряешь!» – подумал Давыд.
Все заботы по управлению княжеской вотчиной на время затянувшегося медового месяца молодожёнов взяли на себя Ингварь и Марфа.
В конце зимы из Чернигова прибыл гонец с известием о победе русских полков над половцами под Сновском. И сразу раздвинулись границы тихого Давыдова мирка, словно до него долетели отзвуки ратной славы его отца. На Давыда разом нахлынули воспоминания о братьях, о мачехе…
Давыду вдруг захотелось, чтобы и они услышали о его победах. Только с кем ему воевать в этой глуши? Булгары далеко от Мурома, половцы ещё дальше… Где-то в окрестных лесах таится племя мещеряков, слабое и малочисленное. Мещеряки без принуждения платят дань русичам мехами и мёдом. Воинственности в мещеряках нет и в помине.
Ускакал гонец обратно в Чернигов, увёз грамотку от Давыда, в которой сын извещал отца о своей женитьбе на дочери боярина Ингваря. Хотел Давыд и Оде письмо написать, сообщить ей, мол, счастлив он с юной женой и не держит зла на мачеху за прошлое. Да раздумал. Что было, то прошло. Незачем бередить старую рану!
Ответ от Святослава Ярославича пришёл в начале лета, его доставил в Муром Воибор. Давыд, хорошо знавший Воибора, на этот раз с трудом узнал его. Через лицо молодого воина пролегал глубокий шрам.
– В сече под Сновском какой-то половец саблей приложил, – ответил Воибор на изумлённый вопрос Давыда.
Послание от Святослава Ярославича было длинным и недоброжелательным. Начав с воспоминаний о слабохарактерных детских поступках Давыда, о его всепоглощающей лени, на которую жаловались наставники по греческому языку и Закону Божию, Святослав затем язвительно прошёлся по сластолюбивым наклонностям Давыда, не обойдя молчанием также и случай с больным зубом.
«Женитьбу твою на дочери боярина Ингваря без моего на то благословения я разумею как результат твоей непомерной глупости и ещё более непомерной похотливости, – писал в заключение Святослав Ярославич. – Может, ты мнишь себя властелином, равным мне? Может, сим глупейшим поступком желаешь убедить себя, да и меня тоже, что ты – истинный муж и князь? Мол, что хочу, то ворочу! Так на это, сын мой, будет тебе от меня такой сказ: хотел я тебя посадить князем в Ростове, а теперь не хочу. В Ростове Олег сядет. Он хоть и моложе тебя, да не такой дурень, как ты. Тебе же придётся до скончания века в Муроме сидеть. По горшку и покрышка!»
Читая письмо, Давыд то бледнел, то краснел от ярости: отец ни во что его не ставит!
«Упрёков целый воз, а насмешек – два! – сердито размышлял Давыд, отмеряя нервными шагами тесную светлицу на два окна. – И при чём тут Ростов, ведь сей град не в отцовском владении?»
Давыд позвал к себе Воибора.
– Братья мои как поживают? – приступил он к расспросам гонца. – Отец в грамотке упомянул, что собирается Олега посадить князем в Ростове. Так ли это?
– Истинно, княже, – ответил Воибор.
– Но в Ростове княжит Владимир, сын Всеволода Ярославича, – заметил Давыд.
– Старшие князья порешили перевести Владимира в Смоленск, – принялся рассказывать Воибор, бывший в курсе всех дел, – а на его место в Ростове посадить Олега. Мстислав Изяславич сел князем в Полоцке, а в Новгород отправится Глеб. Роман же сядет князем в Тмутаракани. Ещё в мае Роман с дружиной отправился в путь к Лукоморью. Святослав Ярославич дал в помощники Роману свея Инегельда. Думаю, в августе Глеб прибудет из Тмутаракани на Русь.
– Обо мне батюшка речи не заводил? – спросил Давыд.
– Нет, княже.
– Ода как поживает? – опять спросил Давыд, отвернувшись к окну.
