Знатные шегаки в свите Мамстрюка были разодеты в шелка и бархат самых ярких цветов. Одеяние самого Мамстрюка на фоне его приближённых смотрелось довольно неказисто.
Роман принимал знатных гостей, сидя не на троне, а за столом с яствами. Так посоветовал ему Глеб.
– Тем самым ты одновременно покажешь гостям своё радушие и изобилие, – сказал Глеб.
Сам Глеб деликатно держался в сторонке, давая возможность Роману с самого начала проявить себя так, как ему хотелось.
И всё же Мамстрюк из вежливости сначала обратился с приветствием к Глебу, а уж потом к Роману. Он свободно говорил по-русски и держался с той непринуждённой развязностью, какая присуща людям дерзким, но не злобным.
Преподнося Роману в подарок саблю, Мамстрюк наполовину вынул её из ножен, нежно поцеловал голубоватый клинок и загнал его обратно в ножны, всем своим видом показывая, что он расстаётся с нею не без сожаления. Другой подарок Мамстрюка, видимо, был совершенно в его духе, поскольку Глеб при виде него не смог удержаться от улыбки.
Это была рабыня, закутанная в широкое тёмно-красное покрывало.
Подтолкнув рабыню вперёд, Мамстрюк резким движением сорвал с неё лёгкий красный покров.
Девушка, опустив глаза, стыдливым движением прикрыла руками свою обнажённую грудь, из одежды на ней была лишь набедренная повязка.
Мамстрюк с грубоватой лаской похлопал рабыню по спине.
– Прими от меня, княже, и эту половецкую красавицу, – сказал челдар.
Роман удивлёнными глазами вглядывался в невольницу. Это была Бикэ, дочь половецкого хана Искала, погубившего себя и свою орду при набеге на черниговские земли несколько лет тому назад. Половчанка тоже узнала Романа, хотя видела его всего один раз – в тот день, когда хан Токсоба привёз за неё выкуп Святославу Ярославичу.
– Я вижу, князь, тебе приглянулась эта рабыня, – заулыбался Мамстрюк.
Вечером Роман велел привести к нему половчанку.
Невольница бесшумно и робко вошла в прохладный полумрак просторной светлицы. В пламени свечей сверкнули белки её больших глаз, когда девушка оглядела помещение, куда её привели княжеские слуги.
Сидевший за столом Роман негромко промолвил:
– Здравствуй, Бикэ Искаловна.
Половчанка подошла к столу и села напротив Романа, подперев подбородок своей изящной рукой. На ней было длинное белое платье с разрезами на бёдрах. Её жёлтые длинные волосы были заплетены в две косы.
– Здравствуй, Роман Святославич, – грустно промолвила невольница.
– Не забыла ещё русскую речь?
Бикэ улыбнулась:
– Не забыла. По сравнению с языком касогов русская речь – услада для ушей.
– Давно ли в рабстве мыкаешься?
– С той поры, как Мамстрюк убил моего мужа в поединке, – с тяжёлым вздохом ответила Бикэ. – Обычай здесь такой: всякий, кто проиграл поединок, должен отдать победителю коня, оружие и жену с детьми.
– Что же ты за слабого батыра замуж вышла? – подтрунил над рабыней Роман.
Половчанка сердито сузила свои миндалевидные очи.
– Выходила замуж, за кого хотела, – дерзко ответила она. – Мой Авзал был посильнее тебя, сильнее многих! Просто не повезло ему…
– Видать, этот Мамстрюк – могучий воин, – удивился Роман, – а по его виду не скажешь.
– Не могучий он вовсе, – возразила Бикэ. – У половцев бьётся насмерть тот, кто вызывает на поединок. У касогов не так. У них каждый знатный человек имеет пелуаней, бойцов-поединщиков. Вот они-то и сражаются в схватках вместо своих трусливых повелителей.
– Ах, вот в чём дело! – разочарованно произнёс Роман.
Из беседы с половчанкой Роман узнал, что у донских половцев давняя вражда с касогами за прикубанские степи. Половцы давно взяли бы верх над касогами, если бы тем не помогали местные хазары и тмутараканские князья. Бикэ также призналась Роману, что она своими руками задушила своего маленького сына, дабы избавить его от рабской участи.
– Мне показалось, толстопузый Мамстрюк с большой неохотой расстался с тобой, – сказал Роман, глядя прямо в глаза половчанке. – Небось частенько он обладал тобою на ложе?
Бикэ не смутилась и не отвела глаз, она лишь сдвинула свои длинные, чуть изогнутые брови. Голос её прозвучал с каким-то проникновенным достоинством:
– Связанной Мамстрюк обладал мною много раз, но ни разу я ему не отдавалась, когда мои руки были свободны.
– Такая женщина, как ты, достойна лучшей доли, – сказал Роман. – Будешь жить в этой светлице, а когда брат мой двинется через степи на Русь, поедешь с ним. В пути, я думаю, вам попадётся какой-нибудь половецкий курень, через него ты доберёшься до своих сородичей. Приятного тебе сна, Бикэ Искаловна!
В разгар лета, когда в степях во весь рост поднялись высокие травы, дружина Глеба Святославича стала седлать коней. Как ни зазывал Роман, лишь немногие из Глебовых дружинников согласились остаться с ним в Тмутаракани, польстившись на обещания громкой славы и несметных богатств.
– Ты потому, видать, и Бояна взял с собой, брат, дабы он хвалебные песни о тебе слагал, – сказал Глеб.
– Хочу, чтобы Боян походы мои воспел, как воспевает он подвиги Мстислава Храброго, – откровенно признался Роман. – Жизнь без походов скучна, а без славы бессмысленна!
