Много дней ехали Олег и Млава в тесном возке на полозьях среди дремучих лесов по узкой дороге, проторённой в глубоких снегах. Ночёвки проходили в маленьких городках, попадавшихся на пути, либо в деревнях. Княжеский возок сопровождали полторы сотни конных дружинников во главе с воеводой Регнвальдом, а также десяток княжеских слуг и пять саней-розвальней с различными припасами.
Покуда тянулись черниговские земли, где хватало городов и княжеских погостов, где смерды были покорны и почтительны, Млава была весела и разговорчива. Но вот начались земли вятичей, где городов было мало, да и те были не города, а городки. Люди в вятских селениях пугали Млаву своим одеянием из волчьих и медвежьих шкур, своими лохматыми шапками. Говор у вятичей был неторопливый акающий, многие слова в их речи были непонятны черниговцам. Ни страха, ни почтения не было у вятичей ни перед Олегом, ни перед его дружиной. Уклад жизни сельского населения в этих краях был таков, что не было над ним господ, кроме князей, далёкого черниговского и близкого муромского. Дань княжескую вятичи платили исправно, но все прочие повинности они выполняли неохотно, чуть что – уходили в леса: ищи-свищи! Церковную десятину вятичи не платили вовсе.
Олег был поражён дикостью вятичей, которые продолжали в деревнях поклоняться идолам языческих богов, справляли языческие обряды. В одном селении родовые старейшины даже пригласили Олега и Млаву на какое-то языческое торжество. Олег ответил отказом и велел своим гридням держать оружие наготове, ибо вятичей пришло на праздник около двух тысяч человек.
Местные смерды шумели на заснеженной поляне за селом до темноты, потом люди стали расходиться, но многие остались там на ночь, жгли костры и плясали свои дикие пляски.
В тёмной избе пахло засушенными травами и хлебным квасом. Млаве не спалось. Прижимаясь к Олегу, она негромко шептала:
– Страшно мне, милый. Вдруг злое на уме у вятичей…
Невдалеке, в лесу за деревней, продолжали громыхать тяжёлые бубны, сипло завывали берестяные трубы. Хор мужских голосов громко выкрикивал непонятные заклинания.
Чуть рассвело, черниговцы двинулись в путь.
Опять гигантские заснеженные ели встали вдоль дороги, вокруг царило безмолвие глубоких снегов. Иногда, перемахнув через дорогу, мелькнёт далеко впереди бурый силуэт длинноногого лося или донесётся откуда-то издалека протяжный вой волков.
Уже за Окой в небольшой вятской деревеньке на берегу речки Клязьмы Олег и Млава стали невольными свидетелями языческого похоронного обряда. Четыре старика в шубах, меховых колпаках и чунях[137] несли узкую клетку из жердей. В клетке стоймя стоял покойник – тоже в меховой одежде. Казалось, что этот умерший старец как бы идёт среди своих сверстников, возвышаясь над ними.
На голове мертвеца, не закрывая лица, был надет колпак из бересты, свисавший сзади длинной пластиной, привязанной к спине, чтобы не болталась голова. К одной руке покойника была привязана палица, к другой – стрела. Шедшие за стариками жители селения громко разговаривали с усопшим, как с живым, спрашивали, куда он идёт, когда воротится назад. Траурная процессия прошла по единственной улице деревни прямо сквозь расступившихся Олеговых дружинников и свернула к лесу, где, по-видимому, находилось кладбище.
Какая-то местная женщина подошла к Млаве и тихо обронила:
– При выносе усопшего молодицам надлежит закрывать лицо рукой, а то детей не будет, милая.
Млава торопливо перекрестилась и заслонила своё лицо ладонями.
Олег последовал её примеру, чтобы не видеть оскаленных зубов мертвеца, его впалых щёк и глаз. Регнвальд и вовсе отвернулся.
Подъезжая к Суздалю, Олег увидел на высоком берегу Каменки-реки тёмный частокол, над которым клубились столбы сизо-белого дыма.
На белую заснеженную равнину ложились сумерки. Бледное зимнее солнце уже скрылось за далёкими лесистыми холмами.
– Заночуем здесь, – сказал Олег.
При виде вооружённого отряда из ворот укреплённого селения вышло около сотни бородачей с топорами и рогатинами в руках, у многих имелись луки и стрелы.
– Встречайте князя вашего, люди добрые! – сказал Регнвальд, слезая с коня. Однако он тут же попятился при виде направленных ему в грудь тяжёлых копий. – Что это вы? Мы пришли к вам с миром!
Из толпы плечистых бородачей выступил тощий старичок в белой заячьей шапке, надвинутой на самые глаза. У него был крючковатый нос и недобрый колючий взгляд.
– Ты, что ли, князь? – вызывающе спросил он скрипучим голосом, глядя на Регнвальда.
– Нет, не я, – ответил Регнвальд и обернулся назад к своей дружине. – Олег, покажись!
Олег вышел вперёд и встал рядом с Регнвальдом.
– Меня зовут Олег, сын Святослава Ярославича. Я – князь суздальский и ростовский. От Москвы-реки идут мои владения, отцом мне завещанные…
– Нет, княже, – прервал Олега старик в белой шапке, – где ты стоишь – это земля кривичей, то бишь наша. Сколь я живу на свете, никаких князей над нами не было.
– Чьи же вы люди? – удивился Олег.
– Вольные мы, сами себе принадлежим.
– Переночевать-то у вас можно, вольные люди? – хмуро спросил Регнвальд.
