Дальнейшее случилось так внезапно, что породило немую растерянность не только у счастливых любовников, но и у тех, кто вдруг увидел, чем они занимаются. Медвежья шкура с шумом сорвалась с одного из крюков, повиснув на другом. Млава залилась пунцовым румянцем стыда и закрыла лицо ладонями. Олег, лёжа на супруге в недвусмысленной позе, торопливо натянул на себя одеяло.
Сноха Беляя, женщина лет тридцати, прыснула в кулак и отвернулась. Её муж тупо хлопал глазами, взирая на Олега и Млаву.
– Молод князь – молода и дума его, – невозмутимо проговорил дед Беляй, жестом подзывая к себе сына. – Ну-ка, подсоби!
Вдвоём они вернули медвежью шкуру в прежнее положение.
Дабы не смущать князя и княгиню, Беляй отправил сына и сноху спать, сам тоже завалился на лежанке за печью, задув лучину. Вскоре из-за печи донёсся его негромкий храп.
Олег и Млава долго не могли заснуть, давясь от смеха в душной темноте. На смену жгучему стыду вдруг пришло безудержное веселье.
Рассвет застал их в дороге.
В Суздале отряд Олега задержался на два дня, давая отдых коням.
Местная знать просила Олега установить свой княжеский стол в Суздале. Боярин Лиходей самолично показал Олегу город, расхваливая его выгодное расположение. Суздальский детинец возвышался в излучине реки Каменки и её притока – речки Гремячки. Бревенчатые стены и башни грозно высились на занесённых снегом валах. Олег согласился с Лиходеем, что крепость здешняя сильная. Но вот беда, Суздаль стоит в стороне от торговых и речных путей.
Млаве приглянулся тихий деревянный Суздаль. Здесь не было скученности и толчеи Переяславля, шума многолюдного Чернигова. Млава охотно осталась бы жить в Суздале, но Олег рвался в Ростов.
«Мы сможем половину года проводить в Ростове, половину – в Суздале», – сказал Олег супруге.
Наконец, сумрачным февральским днём посреди заснеженных лугов, окружённых лесами, замаячили вдали покатые, укрытые снегом кровли деревянных стен и башен.
Олег велел вознице остановить возок на взгорье. Он ступил на укатанный снег дороги, с прищуром оглядел далёкую ледяную гладь озера Неро, дальний берег которого упирался в сосновый лес. Узкое пространство между озером и крутым берегом реки Которосли было плотно застроено домами, среди которых едва-едва угадывались кривые улочки. Если бы не кольцо из крепостных бревенчатых стен, то всё поселение на берегу озера можно было бы принять за большую деревню.
«Вот и Ростов!» – без особой радости подумал Олег.
Лошади бойко повлекли неуклюжий возок под гору, было слышно, как всхрапывает горячий коренник. Под полозьями звонко скрипел снег.
Дремавшая Млава открыла глаза и привалилась к плечу Олега. Оба были неповоротливы в своих длинных лисьих шубах.
– Далече ли Ростов? – зевая, спросила Млава.
– Уже виден, – задумчиво ответил Олег.
Какое огромное расстояние пролегло между ним и Одой! Олегу вспомнилась мачеха, и мысли его закрутились в обратном направлении к тем дням, когда их тайная связь только зародилась. Сколько раз он и Ода уединялись в самых неожиданных местах терема, восполняя неудобства свиданий неистовой жаждой близости, нежностью ласк. Сколько слов любви было сказано ими за четыре года! Горечь утраты почему-то лишь сейчас больно обожгла Олега.
Он перебирал в памяти подробности последнего свидания с Одой. Это было в Чернигове, в ночь перед отъездом Олега на ростовское княжение.
Перед этим, ещё днём, Регелинда незаметно передала Олегу кусочек бересты, на котором была нацарапана всего одна фраза: «Буду ждать тебя ночью в светёлке Регелинды». Это было послание Оды. Олег мысленно приказывал себе не ходить на ночную встречу с Одой, но какая-то неведомая сила властно толкала его на этот безрассудный шаг. Презирая себя в душе за слабоволие, Олег всё же отправился на свидание с мачехой, оставив на ложе спящую Млаву.
От Регелинды же Олег узнал, что его отец, выпивший за ужином много вина, в эту ночь лёг спать отдельно от Оды.
В узкое окно проливался белёсый холодный лунный свет.
Олег и Ода с трудом преодолели мучительное для обоих молчание. Он попросил у неё прощения. Она великодушно простила его, грустно добавив: «Приходит срок – и всё когда-нибудь кончается, Олег. Закончился и наш греховный путь».
Олег притянул к себе Оду. Дрожь желания прокатилась по его телу. Он повалил мачеху на узкое ложе, стал ласкать её – уступчивую, равнодушную, непривычную в этом отдавании себя без наслаждения.
Это было внове для Олега, такой пассивной Ода никогда раньше не была.
Олег почувствовал, как она страдает, и произнёс:
– Милая, тебе лучше пребывать в благостном расположении духа, забыв обо мне, чем, помня меня, страдать.
Распростёртая на постели полуобнажённая Ода повернула голову в ореоле пышных смятых волос и дрогнувшим голосом прошептала:
– Возьми меня ещё раз, ненаглядный мой. И запомни меня такой!
В глазах Оды блестели слёзы, хотя она пыталась улыбаться.
