Вкусить наслаждение полной чашей им не дала Регелинда, которая бесцеремонно вторглась в тёмную светлицу с горящей свечой в руке. Служанка чуть ли не силой разъединила Олега и Оду. Просьбы Оды не тронули Регелинду, в которой было гораздо больше рассудка и осторожности, нежели в её госпоже.
В лето 6579 (1071) при Глебе Святославиче возмутил волхв народ в Новгороде. Говорил людям, что знает будущее, и хулил веру христианскую. Князь и дружина пошли и встали на подворье у епископа, а простой люд пошёл за волхвом. И был мятеж велик между князем и народом.
– Всё книги листаешь, княже, – с едкой иронией промолвил Ян Вышатич, сидя в светлице с Глебом Святославичем. – Постигаешь мудрость веков! Токмо мудрость сия, мнится мне, устарела. На что годны в наши-то времена Платон[138] и Аристотель[139], помысли сам.
– Мудрость не может устареть, как не может устареть тяга людей к добру и счастью, – спокойно возразил Глеб.
Он сидел в кресле с подлокотниками, откинувшись на спинку. Глаза его были полузакрыты, вид был безразличный.
– Ты не болен ли, княже? – спросил Ян Вышатич.
– Болен, друже, – вяло ответил Глеб, – не телом, но душою.
Ян Вышатич покачал головой и отодвинул от себя толстую книгу в обложке из выделанной телячьей кожи.
– После такого-то чтива немудрено, – насмешливо заметил он.
Глеб промолчал.
Эти двое и в Тмутаракани не очень-то ладили друг с другом. Глеб был рад тому, что его отец оставил Яна Вышатича при себе. И вот после двух лет княжения Глеба в Новгороде отец прислал к нему именно этого человека как своё доверенное лицо. Святослав Ярославич ожидал, что Глеб станет слать в Чернигов богатую дань, но так и не дождался этого.
– Не возьму я в толк, княже, на чью мельницу ты воду льёшь? – после краткого молчания промолвил Ян Вышатич. – Куны в рез лихварям брать запретил[140], дикую виру[141] отменил, обельных холопов[142] на волю отпущаешь. Не по закону это.
– Второе лето в Новгородской земле недород, – хмуро проговорил Глеб, – народ озлоблен, смерды обнищали…
– Лихвари и бояре тоже озлоблены после твоих запретов, княже, – сказал Ян Вышатич.
– Эти потерпят, – отозвался Глеб и зевнул, – не на ихней шее хомут.
Ян Вышатич недовольно хмыкнул.
– Батюшка твой велел мне… – начал было он.
Однако Глеб прервал его:
– Батюшке своему я всё в грамоте отписал, и сия грамота уже на пути в Чернигов.
– Стало быть, княже, ты опять отказал отцу в дани, так? – Ян Вышатич взглянул на Глеба, барабаня пальцами по столу.
– Сколь мог – дал, а более всё едино нету, – отрезал Глеб.
Ян Вышатич с недовольным видом поднялся со стула, попрощался с Глебом без особого почтения в голосе и скрылся за дверью. Было слышно, как сапоги воеводы протопали по деревянному полу до другой двери, за которой стояли на страже княжеские гридни. До Глеба донёсся голос гридничего Олексы, который о чём-то спросил Яна Вышатича. Тот сердито промолвил в ответ: «Да с вашим князем разве столкуешься! К епископу пойду…»
Глеб усмехнулся.
«Иди, жалуйся!» – подумал он.
Новгородский епископ Феодор не мог нарадоваться на Глеба Святославича, видя его почтение к Церкви, знание священных текстов и греческого языка. До вокняжения в Новгороде Глеба грек Феодор мог разговаривать на родном языке лишь с келарем[143] Миной или с торговыми гостями из Царьграда.
Подворье епископа радовало глаз добротностью каменных построек, чистотой, крепкими запорами на дверях клетей, амбаров и медовуш.
«Видать, есть что оберегать на сём подворье! – подумал Ян Вышатич. – Да и по рожам челядинцев видно, что весьма сытный стол у епископа!»
Владыка Феодор радушно встретил Яна Вышатича. На его расспросы о ежегодных поборах и о внесении десятины в епископскую казну Феодор рассыпался в похвалах, упоминая князя Глеба. Мол, умеет Глеб и с купцами ладить, и с лихварями, и с ремесленниками… Десятину церковную исправно платит, поборы с чёрного люда взимает по-божески.
– Вот как? – Ян Вышатич сделал удивлённое лицо. – Значит, десятину князь Глеб платит и поборы взимает, однако дань в Чернигов он шлёт такую мизерную, что просто курам на смех! На недород ссылается.
– Истину молвит князь Глеб, – епископ печально вздохнул. – В прошлом году ранние заморозки хлеба побили, ныне из-за дождей на полях всё сгнило. Смерды в сёлах живут худо, голодают. Князь Глеб многие недоимки смердам простил, из своих амбаров жито продаёт голодающим по малой цене. Всё равно люди едят липовую кору, давленину[144] и веверечину[145], хоть и грех это. Собирался князь Глеб в Ростовской земле хлеба закупить, но там тоже неурожай.
– Стало быть, всё зло в непогоде? – недоверчиво усмехнулся Ян Вышатич.
