– Если бы, боярин, – покачал головой епископ, – если бы… Безбожный Всеслав, идя из Заволочья к Изборску, большое разоренье причинил землям новгородским: немало сёл сжёг, мельницы на Волхове разрушил, скот угнал, едва в Новгород не ворвался. Но князь Глеб оборонил город, храни его Господь! Великое множество язычников-вожан[146] вёл за собой Всеслав, так не одну тыщу посекли их новгородцы в сече на речке Коземли. Было это в позапрошлом году в октябре, на святого Якова, в пятницу.
– Может, князь Глеб утаивает для себя часть мехов, мытного серебра и прочего богатства, а? – понизил голос Ян Вышатич.
– Неспособен Глеб на безбожный умысел, – нахмурился владыка. – И ты, друже, напраслину на него не возводи!
Не по душе пришёлся Яну Вышатичу тон епископа, поэтому он промолвил ему наперекор:
– И первый человек греха не миновал, и последний сего не избудет…
Из Новгорода Ян Вышатич собрался ехать в Ростов, к Олегу Святославичу. Глеб его не удерживал.
Воевода Гремысл, провожая в путь Яна Вышатича, заметил ему:
– Маловато воев у тебя, боярин. Лихих людишек ныне по лесам много развелось, да и чудь[147] пошаливает порой. Не ходил бы ты лесными-то дорогами, отправляйся до Ростова торговым путём через Торжок.
– Это ж крюк какой! – возразил Ян Вышатич. – А разбойников я не страшусь, ведь в моей свите каждый воин троих стоит.
Ян Вышатич на прощание обнял Гремысла, с которым он сдружился ещё в Тмутаракани.
Близилась осень. Дожди превратили дорогу в жидкое месиво, в котором скользили лошадиные копыта. С дорожной развилки были хорошо различимы вдалеке на фоне низких туч позолоченные кресты и купола новгородского Софийского собора.
«Ян вырос в этих местах, чай, не заплутает, – успокаивал себя Гремысл. – Но дружинников у него всё-таки маловато!»
Гремысл придержал коня и оглянулся.
Всадник на сивом жеребце, в красном плаще и бобровой шапке уже свернул с большака на просёлочную дорогу, на которой блестели оконца луж. За ним, растянувшись вереницей, скакали рысью два десятка гридней на разномастных лошадях.
Вот уже несколько дней князь Глеб живёт как бы в стороне от окружающего его скучного быта Ярославова дворища. Отойдя на время от повседневных забот, Глеб переложил их на плечи верного Гремысла. Углубившись в дебри умозаключений древнегреческих мыслителей, проникнувшись духом всепознавания, Глеб ощутил в себе честолюбивое желание установить в Новгороде идеальное по Платону государственное управление, благо основа этому уже имелась.
«Смешение вечевой демократии и княжеской монархии под главенством единого для всех закона – Русской Правды, – это и есть высшая ступень Платонова государства», – размышлял Глеб.
Глебу казалось, что он сам вполне годится в идеальные государственные мужи. Платон считал, что лучший тип правителя – это аристократ, поборник демократии. Если его отец и дядья всячески стараются ограничить вечевые сборы народа, то он, Глеб, никогда не препятствует в этом новгородцам.
Уединённые размышления Глеба то и дело прерывал Гремысл, заходивший в княжеские хоромы каждый день. Воевода рассказывал Глебу сплетни и пересуды, перечислял имена провинившихся горожан, угодивших на суд к посадскому тиуну. Иногда Гремысл передавал Глебу наветы бояр друг на друга.
Обычно князь и воевода встречались сразу после полудня. Но однажды Гремысл пришёл в княжеский терем, когда Глеб сидел за вечерней трапезой.
– Что случилось? – поинтересовался Глеб, увидев озабоченное лицо Гремысла.
Гремысл опустился на скамью и ответил:
– Сегодня на торгу какой-то лапотник кричал, мол, через их село поутру проходил языческий волхв, предрекающий скорую гибель всем христианам. А сельцо это всего в семи верстах от Новгорода. Вот я и смекаю, не сюда ли направляется этот злоязыкий волхв?
– А коль и сюда идёт сей волхв, что с того? – пожал плечами Глеб. – Не вселенский же потоп идёт за ним следом!
– Эх, князь, – вздохнул Гремысл, – как дитя, рассуждаешь! Народ ныне злой, ибо всякий знает, у кого посреди всеобщего голода лари от зерна ломятся. А голодный люд взбаламутить – плёвое дело!
– У епископа в кладовых изобилие, так ведь владыка целую ораву нищих кормит на своём подворье, – сказал Глеб, прекратив трапезу. – У меня амбары тоже не пустые, но я в прошлом году пустил в продажу пятьсот берковцев ржи по дармовой цене да семьдесят берковцев мёду. В нынешнем году я распродал ещё триста берковцев жита, а двести корчаг браги и пива вовсе даром отдал бедному люду на Рождество Христово.
– То пиво уже выпито, княже, – заметил Гремысл. – И как новгородцы меж собой толкуют, они за него тебе уже откланялись.
– Я не ради их благодарности добро делаю, – произнёс Глеб, чуть нахмурившись. – И уж конечно, не в погоне за показным почтением!
Продолжая сидеть за столом с яствами, Глеб пригласил Гремысла отужинать вместе с ним. Гремысл подсел к столу, придвинул к себе блюдо, накрытое деревянной крышкой.
– Опять рыба? – разочарованно проговорил он. – Кроме рыбы, хлеба и мочёных яблок, ничего нету что ли?
– Пост на дворе, боярин, – строго промолвил Глеб.
