– Знаю, – буркнул Гремысл и отодвинул блюдо с рыбой.
Глеб укоризненно покачал головой:
– Небось тайком скоромное ешь, боярин. Грех на душу берёшь!
– Меня с постной еды ноги не носят. Ты же знаешь, князь.
Гремысл встал из-за стола и стал прощаться.
Глеб с улыбкой посмотрел ему вслед. Сколько он знает Гремысла, пост для него всегда был хуже хвори.
Утро следующего дня Глеб встретил в благостном расположении духа. Он проснулся с петухами, умылся во дворе холодной колодезной водой и, прочитав молитву перед святыми образами, сел писать письмо своей ненаглядной Янке.
Долгая разлука стала уделом для двух влюблённых, которые могли изливать свои чувства друг другу лишь в письмах. Янка писала Глебу чаще, и послания её были длиннее. Янка рассказывала Глебу не только о том, как она тоскует по нём, но также упоминала ссоры и склоки, то и дело возникавшие между нею и мачехой-половчанкой. Глеб хранил как зеницу ока грамотки своей возлюбленной, с которой он был давно помолвлен.
Лист грубой бумаги был исписан Глебом почти наполовину, когда раздался стук в дверь.
На пороге возник юный отрок с заспанным лицом.
– Пришёл Гремысл, княже, – сказал он.
Глеб отложил тонкое деревянное писало и закрыл пробкой глиняный пузырёк с чернилами.
– Пусть войдёт, – кивнул он юному слуге.
Отрок исчез за дверью.
Гремысл торопливо вошёл в светлицу, склонив голову в низких дверях. Он поздоровался с Глебом и сразу перешёл к делу:
– Не избавил нас Господь от злой напасти, княже. Добрался-таки до Новгорода волхв-язычник, о коем я тебе вчера толковал. Этот злыдень мутит теперь народ в Неревском конце. Тысяцкий на всякий случай снял язык с вечевого колокола, дабы сей пожар по всему городу не разошёлся.
Глеб досадливо поморщился.
– Какой-то языческий жрец нагнал на тебя страху, воевода. Ну и ну! Отправь в Неревской конец Олексу с моими дружинниками, пусть они схватят язычника и приведут ко мне. Хочу посмотреть на него.
Гремысл поклонился и скрылся за дверью.
За утренней трапезой Глеб продолжил мысленно сочинять письмо Янке, подлаживаясь под стиль своих любимых греческих трагиков. Глебу прислуживали два отрока лет пятнадцати, сыновья местных бояр. Отроки уже привыкли к постоянной глубокой задумчивости Глеба, к его привычке медленно вкушать яства.
После завтрака к Глебу пришёл огнищанин и сообщил, что на торжище толпа чуть не забила до смерти двух священников. Их выручил подоспевший вовремя княжеский тиун со стражей.
– Осмелела чернь! Не к добру это, княже, – молвил огнищанин, комкая шапку в руках. – Надо хватать смутьянов и бросать в поруб!
– Я уже послал Олексу с гриднями в Неревской конец, – сказал Глеб, недовольный тем, что его оторвали от приятных мыслей. – Там тоже объявился какой-то смутьян.
– И кто же он? – спросил огнищанин.
– Вот приведут его сюда, тогда узнаю.
Однако Олекса почему-то долго не возвращался на Ярославово городище.
Не прошло и часа после ухода огнищанина, как в покои Глеба с шумом ворвались новгородские бояре во главе с Гремыслом.
– Бросай свою писанину, князь, – сказал Гремысл. – Чёрный люд идёт на нас с дубьём и топорами!
Бояре заговорили все разом:
– Вооружайся, князь!
– Собирай дружину!
– Станем крепко супротив черни!..
Глеб окинул хмурым взглядом бояр, многие из которых уже облачились в кольчуги и шлемы, опоясались мечами. Он резко поднялся из-за стола:
– Вы что, хотите Новгород кровью залить?! Где Олекса? Почто он не привёл ко мне волхва?
– Убит Олекса, княже, – мрачно ответил Гремысл.
Глеб на мгновение онемел. Затем он тряхнул головой и твёрдым голосом промолвил:
– Поднимай дружину, Гремысл. Коней не брать, пешими пойдём.
Глеб вышел к своей дружине, сверкающей бронью доспехов, в своём обычном княжеском облачении. На нём была длинная сиреневая свитка с пурпурным оплечьем и такого же цвета широкой полосой, идущей через грудь от шеи до нижнего края подола. Поверх свитки был наброшен лёгкий белый плащ – сагиум. Голову Глеба венчала круглая соболья шапка с красным парчовым верхом. Оружия при Глебе не было.
– Неужто так и пойдёшь к толпе, княже? – с изумлением спросил кто-то из бояр.
– Я иду к своим подданным, а не к врагам, – спокойно ответил Глеб.
Князь спустился с теремного крыльца и вышел за ворота. Следом за ним, толкаясь и бряцая оружием, устремились дружинники, бояре и их вооружённые слуги.
Грозный гул многотысячной толпы долетал издалека.
– В уме ли князь-то наш? – вопрошали бояре у Гремысла. – Неужто он собирается благими речами утихомирить буйных простолюдинов?
– Что взять с Глеба? – с саркастической усмешкой молвил в ответ Гремысл. – Он же философ! Для него словеса важнее мечей.
Торговая площадь напоминала людской муравейник. Со всех городских концов сюда стеклись многие сотни ремесленников и подмастерьев, пришли сюда и мелкие торговцы, а также грузчики и рыбаки.
Посадник и тысяцкий, безуспешно пытавшиеся угомонить народ, кинулись ко Глебу в надежде, что его княжеское слово возымеет отрезвляющее воздействие на людей. Новгородцы уважали своего князя за его щедрость и за храбрость в сече со Всеславом.
Глеб поднялся на бревенчатое возвышение.
