– Твоего брата Изяслава я не люблю и не терплю, прости за откровенность, княже, – молвил иеромонах. – В бороде у него густо, а в голове пусто. Сидят вокруг него латиняне, как куры на шестке, и квохчут не переставая, радуясь тому, что князь киевский жадно им внимает. Через свою жену-еретичку князь Изяслав сам наполовину еретиком стал. – Помолчал Никон, затем заговорил о князе переяславском: – Всеволод Ярославич предан вере православной и чтит заветы отцовские, но, к сожалению, он частенько на Царьград оглядывается. Живёт Всеволод Ярославич как русич, а мыслит как грек. Не верю я ему. Хитрости и коварства набрался Всеволод от родственников жены своей. Особняком от братьев своих держится.
– Это у Всеволода с детства, – заметил Святослав. – Он же был любимцем у отца нашего.
– Оно и видно! – проворчал Никон. – Был Всеволод когда-то любимцем отца своего, теперь же он метит в любимцы судьбы.
– А что ты обо мне скажешь, преподобный отец? – Святослав пристально посмотрел в глаза Никону. – Я ведь тоже елеем не умываюсь и женат на бывшей латинянке, как и Изяслав. Молви прямо, без утайки.
Никон пошевелил густыми бровями и строго взглянул на Святослава.
– Я дожил до счастия молвить токмо правду, княже, за неё-то мне когда-нибудь голову и отвернут. – Никон пригладил длинные усы и бороду, далее заговорив со Святославом так, будто делясь с ним своими раздумьями: – Будь твоя жена хоть трижды еретичка, княже, вреда от этого не будет, ибо сердце у тебя не из теста. Я ведь ведаю, какую власть ты над женой имеешь, а она над тобой не властна. Это мне нравится в тебе. Правитель должен своим умом жить, а не бабьим!
Ода родила тебе всего одного сыночка, а старшие твои сыновья, княже, от русской жены рождены. И воспитаны они у тебя как истинные русичи. Знаю, княже, что не терпишь ты ни немцев, ни поляков, ни греков, хотя речь ихнюю разумеешь. Стало быть, шапку ломать перед иноземцами не станешь, в отличие от братьев своих. И в дрязги чужеземные ты вмешиваться не собираешься.
– А это как сказать, отче, – возразил Святослав. – Отворачиваться от Европы нам нельзя. На месте Изяслава я бы…
– Давно… – прервал Никон Святослава, – давно пора тебе поразмыслить, княже, как вернее сбросить Изяслава с киевского стола. Покуда ересь латинская не распространилась, подобно саранче, по земле Русской!
Такая откровенность Никона на миг лишила Святослава дара речи. Его взгляд, словно молния, метнулся к невозмутимому лицу иеромонаха: на что это Никон его подбивает?
Никон сохранял каменное спокойствие, в котором угадывалось умудрённое жизненным опытом состояние души человека, умеющего смолчать при случае, но не желающего это делать, когда слова сами рвутся наружу.
– Не ожидал я, отче, такое от тебя услышать! – признался Святослав.
– А от кого ожидал, княже? – спросил Никон. – Может, от Всеволода Ярославича? Да Всеволод спит и видит себя на столе киевском!
– Отец наш, умирая, завещал нам жить в мире и блюсти лествицу княжескую, – промолвил Святослав, словно предостерегая Никона от дальнейших опасных речей.
При этом Святослав опустил глаза, ибо не хотел он, чтобы Никон догадался по ним, что и ему ведомы такие же мысли. Гнал их от себя Святослав, но они возвращались к нему вновь и вновь.
– Не ведаю, княже, сможешь ли ты опереться на черниговцев в борьбе за киевский стол, но на тмутараканцев вполне можешь рассчитывать, – упрямо продолжил Никон. – Ты волен уйти от таких разговоров, но волен ли ты, княже, уйти от самого себя? Я говорю тебе, княже, пари и будь орлом, ибо за сильного Бог, а ты мне про лествицу княжескую толкуешь. Что ж, пресмыкайся, жди своей очереди, может, к старости и дождёшься!
Никон сердито замолчал, теребя свои усы.
– Не прав ты, отче, – осторожно возразил Святослав. – Бог не в силе, но в правде.
– Не учи рыбу плавать, Ярославич, – недовольно проговорил Никон. – Правда на стороне сильного, испокон веку так было. Ведь и Русская Правда не смердом написана.
– Ох и дерзок ты на язык, святой отец! – укоризненно покачал головой Святослав. – Как токмо прихожане тебя терпят?
– Прихожане мои – не князья, потому и терпят, – хмуро ответил Никон.
– Ростислава-то любили тмутараканцы? – Святослав пытливо глянул на Никона.
– Любили и почитали, – без заминки обронил Никон.
– За что же?
– За помыслы дерзновенные, за благородство истинное, не показное, за простоту в речах, за то, что песни русские любил… – Никон печально вздохнул. – Что и говорить, славный был князь! Но в том и беда, что был…
– Воеводы Ростислава мстят ли ромеям за смерть князя своего? – поинтересовался Святослав.
– Мстить-то они мстят, да токмо месть их может выйти боком для тмутараканцев, – сказал Никон.
– Как так? – не понял Святослав.
– Воевода Порей захватил в море три судна греческих, купцов избил, рабов на волю отпустил, – пустился в разъяснения Никон. – Вышата богатых греков ограбил во граде Корчеве, а жён их отдал толпе на потеху, рабов тоже от неволи избавил. В довершение всего они с дружиной обступили град Корсунь. В городе произошло восстание: пошли бедные на богатых. Скоро по всей Тавриде такое начнётся.
