Олег, стараясь не глядеть на мачеху, подавал ей из одежды то, что она просила, мягко поддерживая её и расправляя на ней складки длинных одеяний. От пережитого потрясения и от утренней прохлады у Оды тряслись руки, всё её тело болело, иссечённое плетью. Одевшись, Ода бессильно опустилась на солому, доверив Олегу расчёсывать и заплетать в косу свои длинные растрёпанные волосы. Олег, много раз в детстве заплетавший косы своей сестре, легко и быстро справился с этим делом.
Воибор, появившийся из леса, увидел в повозке не униженную полураздетую женщину, но полную достоинства княгиню в сиреневом парчовом платье, с атласной накидкой на плечах, с белым покрывалом на голове. Вот только лицо Оды по-прежнему было заплаканным.
Сидя в телеге, Олег слушал под скрип колёс печальный рассказ Оды о том, как Вышеслава призналась отцу, что она уже не девственница по вине Удона, который для неё дороже всех мужчин на свете. Поражённый Святослав заставил дочь раздеться донага и лично удостоверился в правдивости её слов. После чего, поручив своим боярам передать Вышеславу в руки польских сватов, Святослав вскочил на коня и галопом поскакал из Киева в Чернигов.
Дальнейшее Олегу было известно.
– Святослав грозится с позором упечь меня в монастырь, коль случится так, что Болеслав вернёт Вышеславу обратно в Чернигов, – негромким голосом молвила Ода. – Святослав велел мне молить Бога, чтобы Мария-Добронега, мать Болеслава, которую негласно поставят в известность обо всём, согласилась помочь Вышеславе не осрамиться в первую брачную ночь. Мне страшно от одной мысли о том, что будет со мной, ежели поляки с позором вернут Вышеславу её отцу. – Ода тяжело вздохнула. – Я согласна удалиться в монастырь, лишь бы вновь не испытать побоев и унижений. К сожалению, мой муж не может не унижать.
– Что ожидает Вышеславу в случае позора? – спросил Олег.
– Тоже монастырь, – с печалью в голосе ответила Ода и склонила голову к Олегу на плечо.
Олег задумался, глядя на длинную гриву своего коня, бредущего за телегой. Потом он перевёл взгляд на могучие сосны, сквозь густые кроны которых не было видно ни клочка голубого неба.
Телегу тряхнуло на ухабе. Ода тихонько застонала.
– Возьмёт ли Удон Вышеславу в жёны, коль её брак с Болеславом расстроится? – обратился Олег к мачехе.
Ода не ответила ему: она спала.
Княжино Селище было расположено на крутом холме и представляло собой деревянный терем, окружённый различными хозяйственными постройками. Вершина холма с трёх сторон была обнесена тыном, за которым ниже по склону расползлись лачуги и полуземлянки подневольных смердов. С четвёртой стороны был отвесный обрыв, возле самого его края возвышалась дубовая часовня с крестом на куполе.
Терем имел двускатную тесовую кровлю, резные наличники и ставни на окнах, красивые маковки над крытым высоким крыльцом с флюгерами в виде петухов.
От вида, открывающегося из окон терема, захватывало дух.
Извиваясь среди полей и холмистых лугов, несла свои лазурные воды река Белоус, по берегам которой зеленели кудрявые заросли вербы. Вдалеке, охватывая полукругом речную долину, стеной стоял высокий сосновый лес. Под самым обрывом текла совсем небольшая речушка, впадающая за березняком в Белоус.
Уже вовсю колосились хлеба, и проносившийся ветер колыхал зелёные нивы, словно морские волны.
Олег и Ода, осмотрев терем сверху донизу, задержались в одной из светлиц. Эту комнату Ода облюбовала под свою спальню. Они стояли у раскрытого окна, заворожённые открывшимися далями и чистотой синих небес.
День выдался солнечный. Испарения от пропитанной обильными дождями земли, напоённые густым запахом луговых трав, поднимались кверху вместе с неясной призрачной дымкой, смягчающей полуденный зной.
…Здешнего огнищанина[106] звали Перегуд. Он выслушал все пожелания и распоряжения Оды, покорно кивая головой. Со слов княгини выходило, что она сама пожелала прожить остаток лета вдали от Чернигова без мужа и детей.
Из молодых рабынь Ода выбрала двух приглянувшихся ей девушеки, повелев огнищанину переодеть их в чистые нарядные платья и поселить рядом с её опочивальней.
Олег стал собираться обратно в Чернигов. Ода не удерживала его. Она лишь попросила Олега навещать её почаще.
– Я ещё надоем тебе своими частыми приездами, матушка, – сказал Олег.
Ода недовольно сдвинула брови.
– Не называй меня матушкой, лучше зови меня по имени, – промолвила она. И чуть слышно добавила, шагнув вплотную к Олегу: – После всего случившегося я скорее отдамся в постели тебе, нежели твоему отцу. Помни об этом!
Синие глаза Оды в упор глядели на Олега, в них не было стыда или смущения, не было страха перед Господом и перед собственной совестью. Это были глаза женщины, бросающей вызов моральным устоям и целомудрию христианки. Эти глаза горели страстным желанием отомстить Святославу хотя бы таким способом. Робость и колебания Олега мгновенно были побеждены этим взглядом мачехи.
