– Не скрою, я был удивлён этим ночным отъездом Оды в Княжино Селище, – промолвил Роман. – Однако ты, брат, рассказывая мне об этом ночном происшествии, слишком откровенно радовался унижению Оды и непристойно пустословил по поводу её полураздетого тела. Это покоробило меня. Вот я и решил отплатить тебе той же монетой. Только и всего.
– Дурень ты, братец, – холодно произнёс Давыд и вышел из светлицы.
С возвращением Оды из Княжина Селища за ней установилось наблюдение всевидящего Давыдова ока. День за днём Давыд следил за Одой и Олегом, стараясь обнаружить в их поведении признаки явной взаимной симпатии. Каждое слово, прозвучавшее в разговоре между Одой и Олегом, просеивалось Давыдом через сито его подозрительности. Каждая улыбка, подаренная Одой Олегу, настраивала Давыда на уверенность в их греховной близости. Всякий взгляд Оды, всякий жест толковались Давыдом, исходя из одного мучившего его вопроса: солгал ему Роман или нет?
Это стало для Давыда навязчивой идеей, постоянной мукой, смыслом его существования под одной крышей с Одой, страстно им любимой и столь же страстно ненавидимой. Порой Давыду хотелось пасть перед Одой на колени и со слезами преданного умиления целовать край её платья. Но чаще, видя улыбки мачехи, расточаемые Олегу и Роману, Давыду не терпелось крикнуть ей прямо в лицо: «Блудница! Мне ведомо, как ты блудила с Олегом! Спрячь же своё бесстыдное лицо!»
Давыду до смерти хотелось унизить Оду, но ещё сильнее ему хотелось сделать её своей любовницей хоть на день, хоть на час! Если бы такое вдруг случилось, то насколько возвысился бы Давыд в собственных глазах! В таком случае Давыд отплатил бы всем разом: отцу за его грубость, Роману за его насмешки над ним, Олегу за его высокомерие.
Ода, как и прежде, была приветлива с Давыдом. Однако её смущали слишком пристальные взгляды Давыда, его неизменная угрюмость. Молчаливость Давыда настораживала Оду, которая чувствовала своим женским чутьём, что за этим что-то кроется, что-то недоброе для неё. Ода попросила Олега вызнать обиняками, за что осерчал на неё Давыд. Олег выполнил просьбу Оды, вызвав Давыда на откровенность. Сказанное Давыдом смутило и взволновало Оду. Давыд сказал Олегу: «Не люблю неверных жён!»
После этих слов Давыда Ода и Олег приняли меры предосторожности. Они старались при Давыде держаться на расстоянии друг от друга, не садились рядом за стол во время трапезы, не обменивались шутками и комплиментами. Олег отныне не просил Оду, чтобы она спела его любимую балладу, не восторгался её нарядами и украшениями. Ода же была ласкова с Олегом не более, чем с Романом и Ярославом.
Это не усыпило бдительность Давыда, который не имел привычки разубеждать себя в том, во что ему страстно хотелось верить. Давыд был бы даже рад, если бы его мачеха и впрямь оказалась порочной женщиной. Ведь это обстоятельство в будущем открывало лазейку к её ложу и ему, Давыду.
Измученный ревностью и томлением страсти, каждодневно убеждая себя в том, что Ода неравнодушна к Олегу, Давыд сам бередил свою душевную рану, постоянно находя для этого повод.
В начале осени к Святославу из Переяславля прибыли его племянницы Янка и Мария вместе с няньками и служанками. Это говорило о том, что свадьба Всеволода и половецкой хатун уже не за горами. Не зря же Всеволод отпустил своих дочерей в Чернигов на долгий срок. Святослав и Ода постарались простить друг другу все обиды и выглядеть счастливой семейной парой, чтобы дочери Всеволода чувствовали себя уютно у них в доме.
Один вид очаровательных двоюродных сестёр подействовал на Давыда завораживающе: перед ним появился новый объект для обожания. Чувство мстительной озлобленности сменилось в Давыде упоительным восхищением нежной девичьей красотой. Янка и Мария охотно позволяли своим двоюродным братьям целовать себя по утрам, они без колебаний подавали братьям руку на крутых ступеньках в тереме, а при возвращении с конных прогулок сёстры, смеясь, соскальзывали с седла прямо в крепкие руки братьев. Видя, что Роман старательно ухаживает за Марией, Давыд сосредоточил своё внимание на Янке.
Очень скоро Давыд понял, что он неинтересен Янке, мысли которой были явно заняты Глебом, пребывающим в далёкой Тмутаракани. Начитанной Янке с широким взглядом на окружающий мир рассуждения Давыда о низменности любых человеческих устремлений казались смешными, потуги выглядеть ревностным христианином – наигранными, а мечты достичь края земли, подобно Александру Македонскому, – и вовсе нелепыми. Порой Янка даже спрашивала саму себя, а не подшучивает ли над ней Давыд?
Многознание Янки приводило Давыда в уныние, ибо он воспринимал женщин, их внутренний мир, более упрощённо. Упоминание Янкой в непринуждённой беседе цитат из апокрифических канонов, изречений греческих философов воспринималось Давыдом как зазнайство. С трудом изъясняясь по-гречески, Давыд не тянулся и к греческим книгам, полагая, что просвещённому человеку достаточно знать Новый Завет, Октоих[114] и Псалтырь.
