Однажды вечером, когда Ода при мерцающих свечах пела какую-то печальную саксонскую балладу, аккомпанируя себе на лютне, Давыд обратил внимание, какими глазами глядит на мачеху Олег. Рядом на скамье сидели в обнимку Янка и Мария, не менее задумчивые, чем Олег. Возле печи примостились на табуретах Роман и Ярослав. В топке гудело пламя – стояла середина октября, – и его отблески отражались на лице Романа, который любил смотреть на огонь.
Давыд, делая вид, что созерцает своих сестёр, взирал на Олега. Ревность и подозрения пробудились в нём с новой силой.
Ода пела на немецком языке. Ярослав, шевеля губами, беззвучно подпевал ей.
Выражение лица Оды Давыд не мог видеть, поскольку она сидела боком к нему, но он почему-то был уверен, что мачеха непременно встречается взглядом с глазами Олега. Эта идиллия, навеянная чувственной мелодией и нежным голосом Оды, как бы убаюкивала скрытые чувства двух любовников, лелеяла их, пробуждая обожание в одном и томную созерцательность в другой. Так казалось ревнивому Давыду. А может, так и было на самом деле…
После ужина Давыд сел играть с отцом в тавлеи. Он был очень невнимателен и проиграл три раза подряд. Святослав с улыбкой превосходства похлопал Давыда по плечу и велел ему идти спать.
Давыд отправился в свою светлицу. В конце полутёмного теремного перехода мелькнули две фигуры: одна была в длинном женском одеянии, другая смахивала на Олега. В сердце Давыда закипела злоба. Стараясь не шуметь, он ринулся вперёд.
На лестничной площадке возле узкого окна с закруглённым верхом упоённо целовались двое.
Разноцветные стёкла в свинцовой оправе затемняли бледно-красный отсвет вечерней зари. Давыд, почти не дыша, крался вдоль стены вверх по лестнице. Его пробирал озноб и нетерпеливое желание неожиданно предстать перед теми двумя, дабы узреть испуг и смущение на их лицах. Под ногой у Давыда предательски скрипнула ступенька. Двое у окна отпрянули друг от друга. Послышался испуганный девичий голосок: «Ой! Кто это?» Затем прозвучал уверенный голос Романа: «Не пугайся, Маша. Со мной тебе и чёрт не страшен!»
Это были Роман и Мария.
Подхватив подол длинного белого платья, Мария взбежала выше по ступенькам и юркнула в дверь, ведущую на женскую половину терема.
Давыд медленно приблизился к Роману, храня угрюмое молчание.
– Чего бродишь, как призрак, хоть бы свечу зажёг! – проворчал Роман, недовольный тем, что его столь внезапно разлучили с возлюбленной.
Давыд, раздражённый тем, что обознался, сердито бросил в ответ:
– Ты сам-то тоже, как сыч, в темноте шастаешь.
– Во мраке милее обниматься, – насмешливо промолвил Роман.
– Марии всего-то четырнадцать лет, не рано ты начал её обхаживать, увалень? – криво усмехнулся Давыд.
– Завидки берут, что ли? – огрызнулся Роман.
Давыд не ответил на колкость Романа, чтобы не сорваться на оскорбления. В последнее время любой пустяк выводил его из равновесия.
Уже забравшись под одеяло, Давыд предался мечтаниям, как он и Ода целуются в каком-нибудь укромном уголке терема, замирая от звука чьих-то дальних шагов, не смея заговорить вслух. Давыд мысленно перебрал все места в княжеских палатах, пригодные для тайных свиданий; таких оказалось немного.
Внезапно Давыда посетила совершенно дикая мысль: а что если он припугнёт Оду тем, что ему ведомы её любовные отношения с Олегом?
Ода не сможет оставаться спокойной после такого обвинения, если у неё с Олегом и впрямь доходило до греха. В случае чего Давыд может сослаться на Романа, мол, это он распускает грязные слухи.
Приняв такое решение ночью, утром Давыд испугался своего замысла. От Оды при её характере можно ожидать любой выходки! Чего доброго Ода выставит Давыда в глупом свете. Так просто замять этот скандал не получится. Роман, этот скользкий угорь, выкрутится из любой ситуации, а вот каково придётся Давыду, который не ходит в любимчиках ни у отца, ни у мачехи…
Давыд с расстояния изучал лицо Оды, вслушивался в её голос, следил за движениями её прелестного стана, шеи, рук. Он как бы решал загадку, заключённую в этой красивой женщине, пытался уловить нечто порочное даже в её походке. Порой одна фраза, произнесённая мачехой, пробуждала в Давыде уверенность в его подозрениях, а иной раз один взгляд синих глаз Оды убивал в нём всякую мысль об её греховности. С наступлением ночи Давыда с новой силой влекло на безрассудный шаг, но стоило взойти солнцу, и всё его мужество мгновенно улетучивалось. В присутствии Оды Давыд робел и терялся, часто говорил невпопад. Внимательные глаза мачехи, обращённые к нему, вгоняли Давыда в краску стыда. Жизнь Давыда превратилась в сплошное мучение.
Между тем наступила зима. Из Переяславля прискакал гонец – князь Всеволод звал дочерей домой. Мария, соскучившаяся по отцу, была согласна вернуться немедленно. Но своенравная Янка наотрез отказывалась ехать в Переяславль.
