От Всеволода прибыл ещё один посланец, уже не с просьбой, а с повелением к дочерям ехать под родительский кров. После долгих уговоров Оды и Святослава Янка наконец согласилась послушаться отцовской воли. При этом Янка выставила одно условие, чтобы Ода поехала в Переяславль вместе с ней и Марией.
С отъездом Оды в Переяславль в душе Давыда установился покой, ревновать ему стало некого. Давыд занялся мысленным созерцанием прошедших мучительных для него месяцев. Так полководец обозревает поле заваленное трупами после тяжелейшей битвы.
За дело, порученное ему князем Изяславом, посадник Огнив взялся споро, но обдуманно. Огнив сумел влезть в доверие к Эмнильде, потворствуя её прихотям. Он впускал нищих на теремной двор, невзирая на недовольство ключницы Власты, покупал для княгини, впавшей в богомольство, иконы святых великомучеников, запрещал челяди шуметь и смеяться, когда Эмнильда принималась молиться в своих покоях.
Своего сына Эмнильда также наставляла на праведный путь, заставляя его ежедневно читать Священное Писание, приучая к частым молитвам и покаяниям. Огнив, прознав, что Эмнильда недовольна духовным наставником Бориса, предложил ей взять в наставники грека Онисима, псаломщика[115] из местной Крестовоздвиженской церкви. Огнив расхвалил Онисима как только мог. Мол, Онисим и тексты церковные знает наизусть, и богобоязнен, и посты строго соблюдает, а уж как складно рассказывает притчи из Ветхого Завета – заслушаешься!
Об одном умолчал пронырливый Огнив, с этим псаломщиком его связывает давняя дружба: они вместе какое-то время ходили к одной распутной бабёнке.
Эмнильда пригласила Онисима к себе в терем и долго беседовала с ним наедине.
Огнив в тревоге и нетерпении находился в это время неподалёку, беспокоясь за своего приятеля. Как бы не сболтнул он чего лишнего! Не перегнул бы палку, разыгрывая из себя праведника!
Наконец Эмнильда послала служанку за Борисом. Огнив облегчённо вздохнул и осенил себя крестным знамением. Кажется, обошлось!
Рядом с Эмнильдой постоянно находилась всего одна служанка, девушка лет двадцати, по имени Лазута. Эмнильда приблизила к себе Лазуту, узрев её скромный нрав и большую набожность. Лишённая девственности во взятом штурмом Минске, откуда она была родом, испытав боль и унижение от нескольких насильников, Лазута лютой ненавистью возненавидела весь мужской род. Князь Изяслав привёз Лазуту в Вышгород, восхищённый её телесной красотой и наметив себе в наложницы, если с Эмнильдой у него так ничего и не выйдет.
Огнив и сам с вожделением поглядывал на Лазуту, на её роскошные бёдра, на тонкую талию, на высокую грудь, на длинную русую косу… Вот только одевалась Лазута как монашка. В этом она старалась не отставать от своей госпожи, которой была предана душой и телом. Эмнильда и Лазута частенько вместе молились перед иконой Богородицы и непременно вдвоём ходили в церковь.
Огнив намеренно задержался на теремном крыльце, когда Лазута проходила мимо него вместе с княжичем Борисом.
Борис почтительно поприветствовал посадника. Их связывали самые дружеские отношения. Зная об этом, Лазута не воспротивилась недолгой задержке. Огнив поцеловал княжича в лоб и произнёс строгое напутствие. Затем, глядя вослед Борису, Огнив подавил тяжёлый вздох. Ему было жаль крепкого четырнадцатилетнего отрока, который тянется к оружию и лошадям, а его принуждают разучивать псалмы и читать молитвы, стоя на коленях.
Огнив ободрился в душе: если Эмнильда взяла в наставники сыну грека Онисима, – а она его действительно взяла! – то дела в скором времени пойдут на лад. Огнив растолковал Онисиму суть своего коварного замысла. Нужно было потихоньку, исподволь совратить Эмнильду с праведного пути. От обещанного вознаграждения у алчного Онисима загорелись глаза.
Опасаясь напрямую воздействовать на Эмнильду, хитрый грек решил начать с Бориса и Лазуты.
«Надобно довести до греховной связи княжича и служанку, – молвил Онисим Огниву как-то вечерком за чашей вина. – Через это мне легче будет уверить Эмнильду в том, что не всякий грех есть страшное преступление, что порой искушение искушению рознь».
Огнив, поразмыслив, согласился с Онисимом.
Заговорщики полагали, что свести на ложе отрока и девицу, цветущих здоровьем, не составит большого труда, надо лишь пробудить в них природные инстинкты.
На своих занятиях Онисим стал в таком смысле трактовать Ветхий Завет, заостряя внимание княжича на отношениях между мужчиной и женщиной, что у Бориса в скором времени не осталось вопросов в доселе скрытой от него теме взаимоотношения полов. Онисим растолковал любознательному Борису, что есть содомский грех и лесбиянство, для наглядности рисуя мелом на грифельной доске сцены разврата жителей библейских городов Содома и Гоморры.
