– К целомудрию, добрая госпожа, надо приучать с детства, ибо мир полон искушений, самое сильное из которых для мужчины есть обнажённые женские телеса, – молвил Онисим. – Святой Иероним сколько ни бичевал свою плоть, так и не смог изничтожить огонь похоти, полыхавший в его теле. Вот так-то, госпожа. Сыну твоему далеко до святого Иеронима, поэтому его следует приучать к целомудрию постепенно, переходя от малого к большему, дабы из него вырос муж непорочный и устойчивый перед женской наготой.
– Что ты подразумеваешь под «большим», святой отец? – спросила Эмнильда.
– То, что дозволяют в мужских монастырях, моя госпожа, – смиренно опустив голову, ответил Онисим. – Плоть монаха считается укрощённой лишь в том случае, ежели, ложась с женщиной в постель и обнимая её, он не испытывает при этом ни малейшего вожделения.
Эмнильда от изумления открыла рот, такое она услышала впервые.
– Я думаю, госпожа, твоего сына не стоит подвергать такому испытанию, ведь он не станет монахом, – продолжил Онисим. – Будет достаточно того, коль Борис научится смирять свою плоть, находясь наедине с голой женщиной. Ну, хотя бы с твоей верной служанкой. Потому-то я и нарисовал Лазуту обнажённой, чтобы взор Бориса привыкал к тем особенностям человеческой фигуры, кои отличают женщин от мужчин.
Находившаяся тут же Лазута густо покраснела.
– Но это неприлично для девушки – расхаживать нагой по терему, – нахмурилась Эмнильда.
– Зачем по терему?.. – Онисим невозмутимо пожал плечами. – Пусть Лазута разок-другой сходит в баню вместе с Борисом. Для неё это тоже послужит укрощением плоти. Безгрешность на словах и на деле – это не одно и то же, госпожа. Ведь часто безгрешность в помыслах оборачивается на деле тяжкой греховностью, ибо слаб человек. Всякая самоуверенность человека в непогрешимости отдаляет его от Бога.
Услышанное из уст Онисима было столь ново и необычно для Эмнильды, что поначалу она не высказала ему ни одобрения, ни порицания. Посоветоваться Эмнильде было не с кем. Скрытная по своей натуре, Эмнильда обдумывала сказанное Онисимом сама с собой наедине. Эмнильде очень хотелось вырастить своего сына непохожим на большинство мужчин, ей хотелось вырастить Бориса благородным праведником, с чистой душой. Эмнильда хотела взрастить Бориса для высоких целей. Правда, сама не знала каких. В Эмнильде жили образы Иоанна Крестителя, обладавшего даром пророчества, Андрея Первозванного, ставшего апостолом, и Божьего Сына Иисуса Христа…
Эмнильда радовалась успехам Бориса в греческом и латыни, в славянской грамоте и греческой философии. Обликом своим Борис напоминал Эмнильде её безвременно ушедшего мужа. Впрочем, с некоторых пор мнительная Эмнильда находила сходство Бориса с иконописным изображением Христа. Она даже позволила сыну отрастить длинные волосы, чтобы усилить это сходство.
Терзаясь сомнениями, Эмнильда всё же отважилась однажды устроить Борису испытание. Следуя совету Онисима, Эмнильда устроила так, что её верная служанка и её обожаемый сын оказались наедине в жарко натопленной бане.
Желая сделать приятное матери и своему наставнику Онисиму, Борис не только не глазел на прелести Лазуты, но скромно опускал глаза, когда она поворачивалась к нему лицом. Хоть баня была тесновата, тем не менее Борис и Лазута ни разу не соприкоснулись друг с другом. Не выдержав жару, какого нагнал Борис, Лазута первой удалилась из бани.
Разомлевшая и раскрасневшаяся Лазута вяло отвечала на вопросы Эмнильды, то и дело прикладываясь к ковшу с квасом. С её слов выходило, что Борис держался безупречно, не глядел на неё и не прикасался к ней. Вот только зачем он без конца поддаёт жару!
– Мочи нету терпеть, – жаловалась Лазута, – а Борису хоть бы что!
Эмнильда засмеялась:
– В отца уродился Бориска. Супруг мой покойный тоже сильный жар любил. Я не могла с ним в баню ходить.
Этот случай уверил Эмнильду в том, что её сын по-настоящему скромен и чист помыслами. Наблюдая за Борисом со стороны, Эмнильда не замечала, чтобы он заглядывался на рабынь или на боярских дочерей. Не подозревая, что творится в душе Бориса, которому Онисим раскрыл очи на самое запретное, Эмнильда распорядилась, чтобы впредь её сын и Лазута всегда мылись вместе. Служанка не смела прекословить своей госпоже, тайком замаливая этот грех, свалившийся на неё против её воли.
Борис постепенно осмелел и с каждым разом вёл себя всё вольнее и вольнее, принуждая Лазуту то потереть ему спину, то размять шею и плечи. Княжич уже без стеснения взирал на служанку, и та, видя восхищение у него в глазах, позволяла ему натирать себя сажей и размоченной крапивой. Скоро в них пробудился интерес друг к другу. Они уже позволяли себе просто беседовать о разных пустяках, лёжа рядышком на полоке и забыв про берёзовые веники. Лазута смеялась над шутками Бориса. Он же внимательно слушал её откровения о пережитом. Разница в возрасте не была им помехой.
