– Нет, эти не заберут. Это другие люди, они копаются в земле, проводят исследования.
– Быстрик…, – неуверенно начал Мишутка, – а та женщина. Мы видели только её одну, но она не показалась нам такой… страшной.
– Да, – закивал Пашутка.
– Мы чувствовали, я точно…
– И я!
– …чувствовали, что душа у неё – такая же как и у нас!
Братья пытались понять, почему в них, да и во всех жителях тайги, сидит такой страх перед человеком. Откуда эти страшные рассказы, когда они отчётливо чувствовали, доброту сердца той женщины. Топтыг, никогда не отличавшейся деликатностью, прервал их:
– Значит такая же? Кхм, простите, что отвлекаю. А что за исследования?
Братья вздрогнули и махом развернулись. Быстрик открыл глаза:
– Добрый день, Топтыг, – поприветствовал он, – Бурят почву, готовят здесь основательный лагерь.
– Это плохо. Всем, привет, кстати! Молодёжь, а ну, подвиньтесь, уступите сухое местечко старому медведю, а то я смотрю Быстрик рассказывает интересные вещи.
– Дядя Топтыг! Здравствуйте!
– О, ну всё, ну всё, – шутливо пытаясь сбросить с шеи племянников, отмахивался он, – вы же уже не комочки прошлогодние, так и сломать меня можете, тем более после болезни я так ослаб, так ослаб! – притворно вздохнул довольный Топтыг, не давая слезть с шеи племянникам, когда сам об этом просил, а только ещё крепче обнимая их.
– Топтыг, привет! Решил всё-таки прийти к нам в гости? – спросила обрадованная медведица, учуявшая брата ещё издали и вышедшая к нему из небольшой пещеры, где дремала, – как раз и дождь кончился. Наконец-то.
– Да, вынужден был, – заворчал он, – еды нет. Я здесь проходом, помнится, в двух днях пути были отличные, хлебные места. Да я не о том. Скажу вот что: когда появляются люди – жизнь, чаще всего, становится хуже. Но сложнее – точно. А уходить они не собираются случайно? – обратился он к Быстрику.
– Нет, – покачал головой тот, – я слышал, что из-за землетрясения, образовались разломы, где они что-то нашли.
– Опять эту жижу чёрную?
– Какую жижу? – спросила старая медведица, устраиваясь поудобнее. Паша с Мишей уступили маме нагретое им место.
– Спасибо, – отблагодарила она заботу сыновей.
– Да есть одна такая, я её запах постоянно у дороги железной чую. Из-под земли качают. Если такая разольётся, то всё убьёт в округе.
– Да не может быть, – недоверчиво покосился Пашутка, – какая такая жижа?
– Ну, – наставительно произнёс Топтыг, – какая такая – мне того неведомо, но своими глазами видел то место, где она разлилась, зим так семь назад, тогда произошла большая авария у людей. Грохот, надо сказать, стоял знатный. Похуже чем от этой ерундовины летающей. Надоела уже, как куда не пойдёшь, всё она тры-ты-ты, тры-ты-ты, и нет чтобы…
Мишутка покатился со смеху: своим ворчливым бубнежом дядя Топтыг так сильно напомнил ему брата, что не осталось никаких сомнений в родстве.
– Зря веселишься, – не поняв над чем рассмеялся племянник, немного обиделся Топтыг, – я между прочим уже старенький, меня беречь надо, а тут как не пролетит та ерундовина жестяная, так сразу голова болеть начинает. А это знаешь как плохо?
Мишутка сдержался и кивнул головой. Понимает.
– То-то же! – замолчал Топтыг, как ни в чём не бывало.
– Дядя Топтыг!
– Ась? Что?
– Что за авария и место?
– Ах да, у них такие черви длинющие-длинющие ходят по той дороге, коптят страшно! Тайгу травят и груз для людей перевозят. Так вот однажды один такой червь перевернулся. Уж не знаю что там и как, но я тогда выбежал посмотреть… Батюшки! Чёрная, вонючая, как тридцать три не мытых меня… даже хуже. Нет, правда, – повысил он голос, стараясь перекричать захохатывающихся племянников, – гораздо, гораздо хуже. До сих пор иногда мне этот запах снится. Фу-у, – начал он прогонять лапой его из носа, будто сейчас же и почувствовал.
– Так вот, унюхал я его, да и не смог там долго находится, так смердело. Думаю, дело пахнет палёным, ушёл. Ушёл далеко, ваша мама помнит, я всё лето не показывался здесь, загулялся тогда, надо сказать, – тут старое лицо медведя расплылось в улыбке от воспоминаний бурной молодости, – эх-х, как вспомню! Какую трёпку я тогда…
– Топтыг! – предупредила его старая медведица.
– Ах, да. Так вот, вернулся я только уже осенью, в самую её золотую пору и думаю, дай пройду мимо, погляжу, что там. А там…
Топтыг замолчал и как-то сразу погрустнел вмиг.
– А там запах смерти. Все деревья, вся трава, все кустарники, всё: боярышник, липа, берёзы, вишня, клюква, клевер, виноград, родо… дендрон, – придумают же, хе, никогда не выговаривал, – всё, что росло – всё погибло, только скрюченные, чёрные стволы и остались. И так – насколько хватило глаз вдоль дороги и вглубь ещё на минуту ходьбы. Ничего живого. Ничего. Ничегошеньки. Даже мышей, а ведь те могут почти где угодно жить.
Старый медведь замолчал, вновь переживая испытанное потрясение.
– До сих пор там пусто, как после пожара. Необычного только, ядовитого. Камни, пыль, да земля голая с тяжёлым духом. Как так? До сих пор не понимаю. Ладно бы… Эх, да что там. До сих пор не понимаю.
