– Нет, конечно, – улыбнулась она, – не оставляю. Потом, когда вы вырастете, вы сами поймёте, что пора. Я же всегда буду поблизости.
– А если не поймём?
Медведица рассмеялась ещё пуще: в её сыновьях сочетались одновременно и мужество и ещё детские страхи.
Сам не зная от чего, но Пашутка смотрел прямо маме в глаза, старался не мигать и почему-то готов был расплакаться. Старая медведица видела это. С материнской ласковостью сказала она:
– Ещё не скоро, малыш, – давно она не называла так своих детей, – всё это лето и осень мы будем вместе. В берлогах спать уже будем в разных, ведь вы смотрите, какие у меня большие выросли, но поблизости, а потому ещё и следующий год, после пробуждения, вы будете рядом со мной. Однако уже станете самостоятельно добывать себе всё необходимое. Вы и так уже неплохо с этим справляетесь.
– Рыбачить! Мы совсем не умеем рыбачить! – ухватился за последний довод Пашутка.
– Этой осенью обязательно научитесь, это я вам обещаю. Паша, ты же с самых первых шагов уже мечтал о самостоятельности, стать таким же большим, как и Кадьяк.
– Да! – звонко, но с ноткой обиды, воскликнул Пашутка, – я и сейчас хочу!
– Так ты уже смотри какой большой! Тебе не пристало плакать вот так на коленках у старой матери.
– Прости, – улыбнувшись, сказал Пашутка и от навалившихся за сегодня переживаний – мирно уснул на её коленках. Мама только вздохнула, а Мишутка улыбнулся. Ему всё ещё было стыдно за то, что испугался и не рассказал всё сразу, но в то же время чувствовал несказанное облегчение и радость. Под такие думы и знежность мамы, Мишутка не заметно для себя уснул.
Лишь старая медведица не спала, боясь пошевелиться и разбудить свои кровинки. Она смотрела на них внимательно, отыскивая взрослые черты, уже явственнее пробивавшиеся на их мордашках, улыбалась в душе и думала о том, какое это замечательное место – тайга! И о том, что она мама.
Человек приходит всерьёз
Как и предвидела старая медведица, та встреча с человеком, оказалась далеко не последней.
Заканчивался первый месяц лета. Словно спутав времена, погода стояла совсем не июньская: частые дожди не давали просохнуть земле, а солнце едва-едва насыщало пугливыми лучами весь живой мир.
Медведи стали необщительны, даже агрессивны. Перестало хватать еды. Тайга показывала всю неприветливость и грозность, какой она обладала. Видимо что-то не так было с её настроением, что-то не нравилось ей. Рваными, чёрными тучами хмурилась она, взирая на утопавшие в дождевой воде деревья.
Уже без наставлений мамы, братья понимали, что им надо держаться вместе. Однако теперь каждый искал еду себе сам, – так настояла старая медведица.
– Не всегда будут лёгкие дни, – наставляла она и внимательно, не без удовольствия, следила за своими детьми, успешно ищущими пропитание.
Разве только мёд по-прежнему добывали сообща. Молодым медведям всё ещё легко давалось лазанье по деревьям, а потому пчёлы не могли рассчитывать на спокойную жизнь и безмятежное накопление своих богатств. Хотя им и так приходилось нелегко из-за скудности цветения растений.
– Мне кажется, – однажды пожаловался Пашутка брату, в очередной раз стряхивая с себя литры воды, – что я никогда больше не просохну. Где это видано вообще! Столько дождя! Немыслимо просто!
Мишутка выслушивал ворчание брата, пока тот сооружал подстилку из веток ели, под кустом и с тяжёлым вздохом падал на неё.
Быстрик каждый день прилетал к медведице, но только к ней. Он старался отходить всегда подальше от медвежат, ясно показывая, что обижается на них. Медведица видела, но предпочитала не вмешиваться: пусть друзья решают всё сами.
– Быстрик столько всего интересного рассказывает, про людей, – дулся Паша в очередной раз, когда он пытался уловить, сквозь шум дождя, о чём на этот раз говорит сокол их маме.
Он вообще в последнее время много ворчал. Мишутка и сам был не в лучшем расположении духа из-за непогоды, потому понимал брата. Более спокойный по природе, Миша легче переносил бездействие, в то время как Паша изнывал от скуки и всё порывался куда-нибудь уйти, что-нибудь сделать. Не удавалось молодому медведю спокойно лежать под дождём. Однажды устав его удерживать уговорами, Мишутка пожал плечами и махнул лапой. Паша вернулся через пять минут, прихрамывая на обе правые лапы и насквозь мокрый. «Упал с дерева, скользко», – буркнул он и завалился под каменный навес скалы, где было более-менее сухо. Точнее просто не было стоячей воды.
Вот и сейчас он решил направить свою энергию на Быстрика:
– Смотри, как мама с интересом слушает его! – не унимался он. На этот раз Мишутка разделял негодование, но они уже несколько раз пытались попросить прощение, но каждый раз Быстрик улетал.
– Так, всё! – грозно шепнул Паша, – если сегодня он нас не простит, я сам на него обижусь. Нельзя же так! Ну, чего ты молчишь всё время? – накинулся он на Мишутку.
– А?
– Он уже давно мог нас простить, лишь показательно обижается. Это уже некрасиво с его стороны! Ты согласен?!
– Да, надо что-то делать.
