– Но это не из-за тебя! Когда приходят люди, следом всегда идут охотники. Нам просто надо быть осторожнее. Да и не все люди плохие, Пашутка. Не все. Ты же сам читал истории на столбах, когда они спасали раненых птиц, детёнышей и выпускали их обратно – на волю. И та женщина, которую вы спасли, ведь сами говорили мне…
– Да, но.… Теперь, мам, ты же слышала, сегодня на почтовом столбе было написано: люди стали стрелять по всем без разбора. Наверняка, из-за меня. Я всё лето к ним ходил. Дразнил, хотел спугнуть, не знаю… наказать? Силу свою показать? Ничего не вышло. Люди скорее уничтожат всё в округе, окружив себя этими своими железками мёртвыми, чем прислушаются к шёпоту природы, – как то совсем тихо закончил Пашутка и замолчал. Молчала и его мама.
– Мам, но мы же его слышим, да?
Старая медведица всё поняла.
– Не уходи, – попросила она.
– Я должен. Тем более уже вырос.
Пашутка поднялся и, задержавшись буквально на мгновение, на самое маленькое, но вселившее огромную надежду в сердце старой медведицы и тут же больно ударившее её, побрёл не оглядываясь прочь. Он знал, что если обернётся, то не хватит сил в нём, чтобы уйти. Горечь от расставания с мамой перемешалась с горечью от обиды на брата, с бессилием и несправедливостью.
*******
Когда старая медведица вернулась к реке, стояла глубокая ночь. Они ещё в середине лета покинули озеро, где обосновалось слишком много людей и жили теперь на самой границе владений. Здесь река была глубокой, что затрудняло рыбалку, зато человек ещё не добрался сюда.
Миша не спал. Кровь остыла в нём, и теперь сам себя корил он за своё поведение, но считал, что иначе и не мог. Притворившись спящим, он слышал, как неуверенно ступала старая медведица, вернувшись одна, и как тяжело она легла в стороне.
Долго не могла она уснуть. Несколько раз Мишутка порывался встать, подойти к маме, но не решался. Не из-за обиды – обиды как раз и не чувствовал, – а из-за того, что подвёл маму, не смог сдержать свой норов, оказавшейся ещё более горячим, чем у брата. Слишком сильно он кричал, лишнего наговорил, но воротить назад уже было нельзя. Только услышав её мерное дыхание, Мишутка бесшумно подошёл к маме. По лицу её, не нашедшего умиротворения даже во сне, догадался, что произошло. Паша ушёл. И он был этому виной.
Слеза, точно упавшая с неба звёздочка, скатилась по его носу, задержавшись в короткой шёрстке, прежде чем упала на мамину щёку. Мишутка поцеловал свою старую маму и так же бесшумно вернулся обратно.
В эту ночь уснуть он так и не смог. Всё смотрел на звёзды и думал о своём брате. Теперь только эти маленькие огоньки вверху видели их обоих, сближая сердца.
Человеческий город
Что-то случилось с природой. Ещё вчера осень была неотличима от лета: золотыми нитями воздух расчерчивали задорные лучи солнца, так же задорно пели птицы, подбадриваемые теплотой, может быть только листья стали шуршать не так сочно – нет-нет, да проскальзывал сухой шелест. Но вот опустилась ночь, воздух сделался прозрачным и наполнился какой-то удивительной звонкостью и небывалым эхом. Спешащий куда-то по своим ночным делам жук-олень, казалось, издавал столько шума, подхватываемого и умножаемого многократно непонятным природным явлением, что распугивал и без того пугливых полёвок, думающих, что только что-то огромное и страшное может издавать такие звуки. Огромная луна висела над тайгой, заливая её чистейшим серебром.
К утру ударили заморозки. Не успевшие пожухнуть немногочисленные листья, упавшие на зелёную траву, мхи и робкие цветки, едва решившие раскрыться, чтобы поймать первые солнечные лучи – всё покрылось тонкой корочкой инея.
– Бр-р-р, – сквозь сон поёжился Миша. Он попытался отмахнуться лапами от щиплющего за бока мороз, но у него ничего не получилось. Тогда пришлось проснуться.
Проснувшись с улыбкой, ведь во сне он бежал наперегонки со своим братом и уже почти опередил его, Мишутка увидел редкое зрелище. Ещё даже не сменившая полностью летний наряд на осенний – тайга, укуталась в белые одеяния зимы. Хрупкая красота обещала растаять с первыми лучами солнца.
– Холодно как! – пробурчал Мишутка, не оценив старания природы, и перевернулся на другой бок, приготовившись уже слушать ворчание своего брата. Но никто не ворчал. Паши не было. И тут же тоска с новой силой стиснула сердце молодого медведя. Все события прошедших дней разом встали перед ним.
Тряхнув головой, точно стараясь отогнать их, Мишутка поплёлся к реке, где, как он уже знал, сидела его мама. Она крепко спала только в первую ночь, после ухода Пашутки, остальные – едва смыкала глаза. Ждала. Разум твердил, что Паша ушёл, и если вернётся когда-нибудь, то она может и не застать этого, но материнское сердце не верило и таило в себе крохи надежды.
– Мам, доб… привет.
– Ах! – вздрогнула медведица, – ты уже встал, малыш. Привет, Мишутка.
– Да, мороз что-то. Откуда он? Не помню такой осени.
