| He was a man of few words, who gave his lesson conscientiously but without enthusiasm, arriving as the clock struck and leaving on the minute. | Мосье Дюкро мало говорил, уроки давал добросовестно, хоть и без особого интереса, появляясь и уходя минута в минуту. |
| His charges were very small. | Получал он гроши. |
| He was taciturn, and what Philip learnt about him he learnt from others: it appeared that he had fought with Garibaldi against the Pope, but had left Italy in disgust when it was clear that all his efforts for freedom, by which he meant the establishment of a republic, tended to no more than an exchange of yokes; he had been expelled from Geneva for it was not known what political offences. | Человек он был необщительный, и то, что Филип о нем знал, он услышал от других; говорили, что мосье Дюкро сражался с Гарибальди против папы, но с возмущением покинул Италию, выяснив, что все его усилия добиться свободы - под нею он подразумевал создание республики - привели к замене одного ярма другим. Из Женевы его выслали за какие-то политические прегрешения. |
| Philip looked upon him with puzzled surprise; for he was very unlike his idea of the revolutionary: he spoke in a low voice and was extraordinarily polite; he never sat down till he was asked to; and when on rare occasions he met Philip in the street took off his hat with an elaborate gesture; he never laughed, he never even smiled. | Филип с любопытством разглядывал мосье Дюкро - уж очень он не подходил к его представлению о революционере: швейцарец говорил тихим голосом и был изысканно вежлив, никогда не садился, пока его об этом не просили, а в тех редких случаях, когда встречал Филипа на улице, изящным жестом снимал шляпу. Он никогда не смеялся и даже не улыбался. |
| A more complete imagination than Philip's might have pictured a youth of splendid hope, for he must have been entering upon manhood in 1848 when kings, remembering their brother of France, went about with an uneasy crick in their necks; and perhaps that passion for liberty which passed through Europe, sweeping before it what of absolutism and tyranny had reared its head during the reaction from the revolution of 1789, filled no breast with a hotter fire. | Более зрелое воображение нарисовало бы подающего блестящие надежды юношу, вступившего в жизнь в 1848 году, когда у королей при одной мысли об их французском собрате пренеприятно ломило шею; быть может, пламенная жажда свободы, которая охватила всю Европу и смела все пережитки абсолютизма и тирании, воскресшие в годы реакции, последовавшей за революцией 1789 года, ни в одной другой груди не зажгла более яркого огня. |
| One might fancy him, passionate with theories of human equality and human rights, discussing, arguing, fighting behind barricades in Paris, flying before the Austrian cavalry in Milan, imprisoned here, exiled from there, hoping on and upborne ever with the word which seemed so magical, the word Liberty; till at last, broken with disease and starvation, old, without means to keep body and soul together but such lessons as he could pick up from poor students, he found himself in that little neat town under the heel of a personal tyranny greater than any in Europe. | Легко было себе представить его - страстного поклонника учения о всеобщем равенстве и правах человека - в пылу горячих споров, сражающимся на баррикадах в Париже, спасающимся от австрийских кавалеристов в Милане, брошенным в тюрьму здесь, высланным оттуда, черпающим надежду и вдохновение в магическом слове - Свобода... Но вот, постарев, сломленный болезнями и лишениями, не имея других средств к существованию, кроме грошовых уроков, которые он с трудом находил, он очутился здесь, в этом опрятном городке, под пятой тирании, более деспотической, чем любая другая в Европе. |
| Perhaps his taciturnity hid a contempt for the human race which had abandoned the great dreams of his youth and now wallowed in sluggish ease; or perhaps these thirty years of revolution had taught him that men are unfit for liberty, and he thought that he had spent his life in the pursuit of that which was not worth the finding. | Быть может, его замкнутость скрывала презрение к человечеству - ведь оно отреклось от великой мечты его молодости и погрязло в ленивой праздности; а может, тридцать лет революций привели его к выводу, что люди недостойны свободы, и он решил, что растратил жизнь в бесплодной погоне за призраками. |
