| He was an elderly man, with a white beard and a florid complexion, who had painted a number of decorations for the State, but these were an object of derision to the students he instructed: he was a disciple of Ingres, impervious to the progress of art and angrily impatient with that tas de farceurs whose names were Manet, Degas, Monet, and Sisley; but he was an excellent teacher, helpful, polite, and encouraging. | Это был пожилой человек с седой бородой и румяными щеками, который украсил декоративными панно немало правительственных зданий,- они служили отличной мишенью для острословия его учеников. Последователь Энгра, он не признавал новых течений в искусстве и желчно обзывал Мане, Дега, Моне и Сислея tas de farceurs[*49], однако был отличным педагогом, умел деликатно направить ученика и поднять в нем дух. |
| Foinet, on the other hand, who visited the studio on Fridays, was a difficult man to get on with. | И наоборот, с Фуане, приходившим в студию по пятницам, работать было очень нелегко. |
| He was a small, shrivelled person, with bad teeth and a bilious air, an untidy gray beard, and savage eyes; his voice was high and his tone sarcastic. | Маленький, сморщенный человечек с гнилыми зубами и желтушной кожей, косматой седой бородой и сверкающими от бешенства глазами, он тонким голосом высмеивал своих учеников. |
| He had had pictures bought by the Luxembourg, and at twenty-five looked forward to a great career; but his talent was due to youth rather than to personality, and for twenty years he had done nothing but repeat the landscape which had brought him his early success. | Когда-то его картины приобрел Люксембургский музей, и в двадцать пять лет ему сулили блестящее будущее, но в нем покоряла свежесть молодости, а не своеобразие истинного дарования, и в течение последующих двадцати лет он лишь копировал пейзаж, принесший ему раннюю славу. |
| When he was reproached with monotony, he answered: | Когда его обвиняли в том, что он повторяется, Фуане отвечал: |
| "Corot only painted one thing. | - Коро всю жизнь писал одно и то же. |
| Why shouldn't I?" | Почему мне нельзя? |
| He was envious of everyone else's success, and had a peculiar, personal loathing of the impressionists; for he looked upon his own failure as due to the mad fashion which had attracted the public, sale bete, to their works. | Он завидовал чужому успеху и питал особую, личную неприязнь к импрессионистам, потому что объяснял свою неудавшуюся судьбу модой на их картины, от которых обезумела эта salle b?te[*50] - публика. |
| The genial disdain of Michel Rollin, who called them impostors, was answered by him with vituperation, of which crapule and canaille were the least violent items; he amused himself with abuse of their private lives, and with sardonic humour, with blasphemous and obscene detail, attacked the legitimacy of their births and the purity of their conjugal relations: he used an Oriental imagery and an Oriental emphasis to accentuate his ribald scorn. | Добродушное презрение Мишеля Роллена, называвшего импрессионистов мошенниками, вызывало у него поток брани, в котором crapule[*51] и canaille[*52] были отнюдь не самыми сильными выражениями; ему доставляло удовольствие поносить их частную жизнь и, с ядовитым юмором кощунствуя и смакуя непристойные подробности, подвергать сомнению их законнорожденность и чистоту их брака; он пользовался восточными образами и чисто восточными преувеличениями, чтобы разукрасить свой похабный пасквиль. |
| Nor did he conceal his contempt for the students whose work he examined. | Не старался он скрыть и своего презрения к ученикам, чьи работы попадали к нему на отзыв. |
