| He found it difficult to know Clutton any better after seeing him every day for three months than on the first day of their acquaintance. | Но Клаттона, хоть он и встречался с ним ежедневно в течение трех месяцев, он знал не лучше, чем в первый день знакомства. |
| The general impression at the studio was that he was able; it was supposed that he would do great things, and he shared the general opinion; but what exactly he was going to do neither he nor anybody else quite knew. | В студии все считали Клаттона способным и думали, что его ждет большое будущее; он придерживался такого же мнения, но в чем он себя проявит, не знали ни он сам и никто другой. |
| He had worked at several studios before Amitrano's, at Julian's, the Beaux Arts, and MacPherson's, and was remaining longer at Amitrano's than anywhere because he found himself more left alone. | До "Амитрано" он уже занимался в нескольких студиях - у Жюльена, в Академии изящных искусств, у Макферсона; он дольше оставался в "Амитрано" потому, что здесь его никто не трогал. |
| He was not fond of showing his work, and unlike most of the young men who were studying art neither sought nor gave advice. | Он не любил показывать свои работы и в отличие от других молодых людей, изучавших живопись, не просил и не давал советов. |
| It was said that in the little studio in the Rue Campagne Premiere, which served him for work-room and bed-room, he had wonderful pictures which would make his reputation if only he could be induced to exhibit them. | Говорили, что в маленькой студии на улице Кампань-Премьер, которая служила ему и жильем и мастерской, у него были замечательные полотна, которые сразу принесли бы ему славу, если бы он согласился их выставить. |
| He could not afford a model but painted still life, and Lawson constantly talked of a plate of apples which he declared was a masterpiece. | Натурщики были ему не по средствам, он писал натюрморты, и Лоусон постоянно рассказывал о вазе с яблоками, которая, по его словам, была настоящим шедевром. |
| He was fastidious, and, aiming at something he did not quite fully grasp, was constantly dissatisfied with his work as a whole: perhaps a part would please him, the forearm or the leg and foot of a figure, a glass or a cup in a still-life; and he would cut this out and keep it, destroying the rest of the canvas; so that when people invited themselves to see his work he could truthfully answer that he had not a single picture to show. | Человек он был взыскательный и, стремясь к чему-то, чего еще сам не мог назвать, вечно был неудовлетворен своей работой в целом; только какая-нибудь деталь и порадует его подчас - рука, нога, ступня в человеческой фигуре или стакан, чашка в натюрморте; тогда он вырезывал и сохранял эту деталь, уничтожая остальное полотно. Поэтому, когда Клаттона просили показать его работы, он мог, не солгав, ответить, что у него нет ни одной оконченной картины. |
| In Brittany he had come across a painter whom nobody else had heard of, a queer fellow who had been a stockbroker and taken up painting at middle-age, and he was greatly influenced by his work. | В Бретани Клаттон познакомился с каким-то художником, о котором никто не слышал - этот чудаковатый биржевой маклер в пожилые годы вдруг стал писать картины,- и целиком подпал под влияние его живописи. |
| He was turning his back on the impressionists and working out for himself painfully an individual way not only of painting but of seeing. | Отвернувшись от импрессионистов, он мучительно искал свою собственную манеру не только письма, но и видения мира. |
| Philip felt in him something strangely original. | Филип чувствовал в нем какое-то странное своеобразие. |
| At Gravier's where they ate, and in the evening at the Versailles or at the Closerie des Lilas Clutton was inclined to taciturnity. | У "Гравье", где они обедали, а по вечерам в "Версай" или в "Клозери де лила" Клаттон был молчалив. |
