| His sardonic manner, his hostile aloofness, had made it difficult to know him; but it seemed to Philip, looking back, that there had been in him a tragic force, which sought vainly to express itself in painting. | Его язвительность, неприязненный холодок, с которым он относился к людям, мешали ему с ними сойтись, но теперь, оглядываясь назад, Филип был уверен, что в нем жила какая-то трагическая мощь, которая тщетно пыталась проявить себя в живописи. |
| He was a man of unusual character, mystical after the fashion of a time that had no leaning to mysticism, who was impatient with life because he found himself unable to say the things which the obscure impulses of his heart suggested. | Он был личностью необыкновенной, своеобразным мистиком в эпоху, не признававшую никакой мистики, человеком, вечно недовольным жизнью, ибо ему не удавалось выразить смутные порывы своей души. |
| His intellect was not fashioned to the uses of the spirit. | Ум его был не соразмерен его духу. |
| It was not surprising that he felt a deep sympathy with the Greek who had devised a new technique to express the yearnings of his soul. | Неудивительно, что он чувствовал такое сильное влечение к Эль Греко, создавшему новую технику, чтобы выразить свое душевное томление. |
| Philip looked again at the series of portraits of Spanish gentlemen, with ruffles and pointed beards, their faces pale against the sober black of their clothes and the darkness of the background. | Филип снова проглядел портреты испанских дворян в брыжах, с остроконечными бородками: бледность их лиц резко подчеркивали строгий черный костюм и темный фон. |
| El Greco was the painter of the soul; and these gentlemen, wan and wasted, not by exhaustion but by restraint, with their tortured minds, seem to walk unaware of the beauty of the world; for their eyes look only in their hearts, and they are dazzled by the glory of the unseen. | Эль Греко был художником человеческой души; эти дворяне, изнуренные и высохшие не от лишений, а от умерщвления плоти и мучительства духа, которому они себя подвергали, не ведали красот мира сего - их глаза были обращены в глубь собственного сердца и ослеплены сиянием непостижимого. |
| No painter has shown more pitilessly that the world is but a place of passage. | Ни один художник не показал с большей беспощадностью, что наш мир - только временное пристанище. |
| The souls of the men he painted speak their strange longings through their eyes: their senses are miraculously acute, not for sounds and odours and colour, but for the very subtle sensations of the soul. | Глаза людей, которых он рисовал, отражали невыразимую тоску души; чувства этих людей до крайности обострены - но не для того, чтобы воспринимать звук, запах или цвет, а для того, чтобы улавливать тончайшие движения собственной души. |
| The noble walks with the monkish heart within him, and his eyes see things which saints in their cells see too, and he is unastounded. | Какой-нибудь испанский гранд, в груди которого бьется сердце монаха, бродит по свету, видит то незримое, что видят святые в своих кельях, и ничуть этому не удивляется. |
| His lips are not lips that smile. | Губы его не созданы для улыбки. |
| Philip, silent still, returned to the photograph of Toledo, which seemed to him the most arresting picture of them all. | Все так же молча Филип взял в руки вид Толедо -он был самой потрясающей картиной из всех. |
| He could not take his eyes off it. | Ему трудно было оторвать глаза от этого снимка. |
| He felt strangely that he was on the threshold of some new discovery in life. | У него появилось странное ощущение: ему показалось, что он стоит на пороге чего-то нового в жизни. |
