| It was a mystical city in which the imagination faltered like one who steps out of the light into darkness; the soul walked naked to and fro, knowing the unknowable, and conscious strangely of experience, intimate but inexpressible, of the absolute. | Это был таинственный город, пугавший воображение, словно вы вступили из света во мрак; нагая душа бродила здесь, познавая непостижимое и сокровенное, в каком-то чудном таинстве причащаясь началу всех начал. |
| And without surprise, in that blue sky, real with a reality that not the eye but the soul confesses, with its rack of light clouds driven by strange breezes, like the cries and the sighs of lost souls, you saw the Blessed Virgin with a gown of red and a cloak of blue, surrounded by winged angels. | И вас не поражало, что в этом голубом небе, реальность которого познавалась не столько глазом, сколько душой, в небе, истерзанном бледными облаками, несомыми нездешним ветром, словно вздохи потерянных душ, парила непорочная дева в красном платье и синей мантии, окруженная крылатыми ангелами. |
| Philip felt that the inhabitants of that city would have seen the apparition without astonishment, reverent and thankful, and have gone their ways. | Филип чувствовал, что обитатели этого города ничуть не удивились бы этому видению и глядели бы на него с благочестивой признательностью, продолжая свой путь. |
| Athelny spoke of the mystical writers of Spain, of Teresa de Avila, San Juan de la Cruz, Fray Luis de Leon; in all of them was that passion for the unseen which Philip felt in the pictures of El Greco: they seemed to have the power to touch the incorporeal and see the invisible. | Ательни рассказывал об испанских писателях-мистиках - о Тересе де Авила, Сан-Хуане де ла Крусе, фрай Луисе де Леоне - в каждом из них жил тот страстный порыв к незримому, который Филип почувствовал в картинах Эль Греко: казалось, и у них есть дар осязать бестелесное и видеть недоступное глазу. |
| They were Spaniards of their age, in whom were tremulous all the mighty exploits of a great nation: their fancies were rich with the glories of America and the green islands of the Caribbean Sea; in their veins was the power that had come from age-long battling with the Moor; they were proud, for they were masters of the world; and they felt in themselves the wide distances, the tawny wastes, the snow-capped mountains of Castile, the sunshine and the blue sky, and the flowering plains of Andalusia. | Все они были детьми своего века - озаренными могучими подвигами великого народа; им снились сокровища Америки и зеленые острова Карибского моря; в их жилах струилась сила, накопленная вековыми битвами с маврами; они были горды, ибо стали владыками мира; в своем сердце они хранили широкие просторы, бурые пустыни и снежные вершины Кастилии, солнечное сияние, синее небо и цветущие долины Андалузии. |
| Life was passionate and manifold, and because it offered so much they felt a restless yearning for something more; because they were human they were unsatisfied; and they threw this eager vitality of theirs into a vehement striving after the ineffable. | Жизнь была бурной и многоликой; но потому, что она давала так много, они томились по чему-то, чего у них не было, и, как свойственно человеку, испытывали вечную неудовлетворенность, обращали свою жажду жизни в неистовое стремление к неведомому. |
| Athelny was not displeased to find someone to whom he could read the translations with which for some time he had amused his leisure; and in his fine, vibrating voice he recited the canticle of the Soul and Christ her lover, the lovely poem which begins with the words en una noche oscura, and the noche serena of Fray Luis de Leon. | Ательни не скрывал своего удовольствия: наконец-то он нашел слушателя для переводов, которыми уже давно забавлялся в часы досуга; своим прекрасным, звучным голосом он продекламировал песнь о душе и ее возлюбленном - Христе, прелестную поэму, начинающуюся со слов "En una noche oscura"[*102] и "Noche serena"[*103], фрай Луиса де Леона. |
