Хуже того, в чьём-то неокрепшем разуме сложится ассоциативная цепочка – вот перейди запретную черту, и на тебя свалится богатство, и люди будут в твоей власти.
Когда-то давно некоторые правоведы, чтобы отвадить молодежь от подозрительных компаний, в своих диссертациях доказывали, что преступление нерентабельно. Риск велик, а доход копеечный. Ограбили в переулке прохожего, сняли с него часы, сбыли их за треть цены и за один вечер всю добычу пропили. А когда поймают, отсидеть придётся лет пять.
Ну, наверное, если говорить об уличных гопниках, такие рассуждения справедливы. А когда в неправедные руки уплывает не изделие Угличского часового завода, а пачки денег не нашего цвета?
Проворовавшиеся чиновники и жуликоватые банкиры, если их не схватили за руку здесь, успевают смотаться за бугор и, объявив, что они жертвы режима, живут себе всеевропно. Многое могут себе позволить, а редкие неприятности с Интерполом только добавляют перчика в их скучноватые эмигрантские будни.
Но это разоблачённые, а сколько других за высокими заборами элитных посёлков и зеркальными стеклами иномарок? Их обилие показывает: красть хоть и грешно, но выгодно. А во искупление грехов купола ближайшей церкви можно и позолотить.
Общее осознание того, что наживаться, подворовывая из бюджета или утаивая налоги, неприлично, придет только тогда, когда мы все сообразим, что в итоге-то они воруют прямо из нашего кармана.
Игорь понимал, что друзей Марины в чём-то обвинять он не вправе, но угощаться за их счёт ему не хотелось. В этом клубе длинные от цифр цены на еду и напитки вступали в явное противоречие с толщиной его кошелька. Да будь цены на порядок короче, вряд ли бы он добровольно выбрал для себя такой способ отдыхать. В этом надо было признаться честно, хотя бы перед самим собой.
– Марина, а ты не обидишься, если я останусь дома? – нерешительно спросил он.
– Если тебе неприятны мои знакомые, тогда весь вечер можешь общаться только со мной, – легко ответила она, догадавшись, о чём он думает, и добавила, – никто не заметит, если твои ухаживания будут направлены исключительно на меня.
Марина в этот момент примеряла перед зеркалами очередное вечернее платье и выглядела настолько привлекательно, что Игорь, подойдя, обнял её и начал целовать открытую шею и плечи.
Она развернулась к нему, отвечая на поцелуи. Примерка была отложена…
Уже вечером он вернулся к неприятному разговору.
– Мариночка, ну давай я останусь, если хочешь я тебя до самых дверей провожу, а потом встречу, – канючил Игорь, – ну не охота мне там сидеть и пить на халяву. Я там чувствую себя каким-то альфонсом…
Зря он так сказал. Получилось, что альфонс-то он при ней. Игорь это поздно сообразил, но слово не воробей.
– Ну и сиди тут один, дикарь, – разобиделась Марина, – не хочешь на халяву – упивайся своей гордыней!
Марина уехала в клуб одна и на его робкие СМС за весь вечер ни разу не ответила.
В воскресенье, кажется, помирились. Сходили вместе на рынок и пополнили запасы овощей для организации её правильного питания. Потом долго гуляли в парке. Опасной клубной темы в разговорах больше не касались, но Игорь чувствовал, что обида не забыта, и рано или поздно Марина о ней напомнит.
Сейчас под стук вагонных колёс всё вдруг снова ожило в его памяти. Он захотел отвлечься, и, как в детстве, отпустив холодный никелированный поручень, старался сохранить равновесие, пружиня в колене то левой, то правой ногой в зависимости от рывков и замедлений состава.
Это помогло, и станция «Смоленская» приняла на свой эскалатор настроенного на прогулку прежнего Игоря без смурных мыслей.
Он решил не поддаваться стадному чувству и не мерить шагами стеклянный Новый или маскирующийся под ушедшую Москву Арбат старый, а развернуться в обратном направлении и спуститься к набережной Москвы-реки по переулкам с древними названиями.
На углу одного из них его внимание привлекла недавно отремонтированная желто-белая церковка. Невысокая колокольня и приземистое основное здание указывали на почтенный возраст строения. Это подтверждала и небольшая табличка синего цвета на металлических прутьях ограды, сообщавшая, что это церковь Николы на Щепах семнадцатого века.
Игоря привлёк необычный вход, из двух поднимающихся справа и слева изогнутых каменных лестниц, которые соединялись вверху на площадке у застеклённых дверей. В образованном лестницами полукружье стены помещалась небольшая мозаичная икона с висящей перед ней мерцающей лампадкой.
Выросшему в атеистической семье Игорю почему-то сильно захотелось войти в храм. Смущало, что он не знал, как себя правильно вести, чтобы не нарушить церковные правила. Подосадовав на Куницына, давно обещавшего совместное посещение калашинской церкви и, разумеется, всё бы там объяснившего, Игорь решился, и, поднявшись по ступеням, вошёл в здание. Он оказался в светлом помещении, которое в обычном доме называлось бы прихожей, а здесь, наверное, именовалось иначе.
