То были не сумерки, но рассвет; не рассвет, а ночь; горело не восходящее и не заходящее солнце, а пламя. Мир был им объят; нет, не мир, понял Рэдборн, устремляясь вперед, не мир, а Сарсинмур.
–
Он несся по узкой перемычке к дому; воздух вокруг ревел. Жар обрушился на него стеной. Казалось, он очутился под сводом атанора: всюду огонь, чад и носящиеся туда-сюда крошечные черные хлопья. Земля под ногами дрожала, утесник трещал, как мясо на вертеле. Рэдборн, с криками и склонив голову, продвигался вперед, тщетно отбиваясь руками от волн алого, черного и ослепительно белого.
– Эвьен!
Особняк полыхал. Однако, попав во двор, Рэдборн увидел, что огонь захватил лишь переднюю часть здания и его нижние этажи, а новое крыло и верхние этажи уцелели, хотя языки пламени уже лизали их. Он замер, кашляя и пытаясь отдышаться. На брусчатке во дворе, на безопасном расстоянии от дома, валялись картины, коробки и деревянные ящики. Их были сотни.
Он поднял голову и увидел, как из двери вывалился Лермонт. Шатаясь, он волок за собой огромное полотно.
– Помогите, – выдохнул врач, укладывая картину на землю и едва не падая с ног. – Надо их спасти…
– Где она? – прокричал Рэдборн, затем выхватил у Лермонта картину и отшвырнул ее в сторону. – Она внутри?
– Она? – Лермонт ошарашенно уставился на него, потом сипло засмеялся. –
Лермонт побежал обратно к дому.
– Кервисси в Падвитиэле уже наверняка заметил пожар. Помогите мне вынести остальное!
– Картины? – Рэдборн схватил его за руку. – Вы спятили? А как же сам Кэнделл? Где он?!
– Главное – его работы! – прокричал Лермонт, вырываясь и указывая на груды полотен на земле. – Я его освободил, он отправился к ней!
Доктор со стоном бросился к дому.
– Отправился к ней? – крикнул Рэдборн ему вслед. – Эвьен!
Он содрал с себя сюртук, накрыл им лицо и побежал. Дым горящего утесника был всюду; сверху дождем сыпались осколки лопающихся от жара стекла и камня. Рэдборн оббежал дом, резко остановился и, тяжело дыша, попытался различить за клубами дыма маленький домик.
Тот, кажется, был цел, хотя по терновнику и вьюнку под ногами Рэдборна змеились, искря и шипя, огненные тоннели.
– Эвьен! Бреган!
Он подлетел к двери и распахнул ее. Внутри все было по-прежнему, как несколько часов тому назад: на простом столе все еще стояли чашки, на мольберте белел свежий холст, в погасшем очаге лежала горстка пепла. Ни Эвьен, ни Бреган в домике не оказалось.
– Вы ее здесь не найдете, мистер Комсток, – произнес голос; Рэдборн резко крутнулся на месте. – И она вас тоже. Она взяла от вас все, что нужно, и сгинула, сгинула…
В дверях стоял Якоб Кэнделл. Он был в своей заляпанной краской блузе, но босой; израненные руки и стопы кровоточили. От него несло скипидаром и льняным маслом.
– Лермонт меня выпустил, чтобы я помогал выносить вещи. Я сказал ему, что оставляю свою коллекцию пигментов вам, мистер Комсток. Ляпис-лазурь чистейшая, и про
– Кобус. – Рэдборн подошел к нему вплотную. – Кобус. Вы… вы ведь ее не тронули? Клянусь богом, я вас убью, если вы причинили ей вред!
– Вред?! – Бледные глаза Кэнделла вспыхнули, и он захохотал. – Я при всем желании не сумел бы причинить ей вред, мистер Комсток! Можно ли причинить вред, например, океану? Можно ли причинить вред
Он развернулся, выбежал на улицу и, неуклюже петляя по полю, приблизился к полыхающим зарослям утесника. Тут Рэдборн настиг его и грубо потащил обратно.
– Довольно! Говорите, куда она пошла…
Кэнделл не противился, не вырывался, лишь с милой улыбкой на лице глядел на Рэдборна. Затем поднес липкую окровавленную руку к своей щеке.
– Вы ее не найдете, юноша. И вторую тоже можете не искать. Повитуху.
– Что вы несете?!
– Калеку. Им от вас только это и нужно было… зачать ребенка.
– Ребенка?! – Рэдборн задохнулся, зажмурил глаза и увидел: крошечные носилки в траве, а в них – тельце крапивника, женщина, лежащая на пустоши рядом с ним, и всадница вдали. – Я… я ни с одной женщиной еще не был!
Кэнделл тихо засмеялся.
– И то правда. А все ж вы ее обрюхатили, и малафья ваша не хуже, чем у других. Она упорхнула и отложит яйцо в чужом гнезде, сэр… Вам ее больше не видать.
Он сунул руку в карман грязной блузы, достал оттуда яйцо в крапинку, рассмотрел и безжалостно раздавил пальцами.
