– Яйцо воробьиной овсянки, – полным сожаления голосом произнес он. – Не ее. Повитуха его забрала и припрятала в шкатулку, оно и сто лет может там пролежать, если надо. Вы никогда не увидите своего сына, сэр. А если и увидите – не признаете.
Он сунул пальцы в рот и, громко чмокая, обсосал. Рэдборн в ярости закричал и уже замахнулся, чтобы его ударить, но в этот миг глаза Кэнделла широко распахнулись. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль, за спину Рэдборна и за домик, в море.
– О чудо! – воскликнул художник и, дрожа, пал на колени. – Узрите чудо!..
Рэдборн обернулся. На краю обрыва два огненных столпа взметнулись в небо – на десять, двадцать, тысячу футов. Они зыбились и колыхались в небе подобно северному сиянию; изумрудные, льдисто-голубые и нефритовые всполохи переливались черным и пульсировали, медленно и неумолимо вздымаясь и опускаясь, точно инфернальные поршни. Рэдборн закричал, пытаясь спрятать глаза от их блеска, но ничто не могло защитить его от ужасного света и звука: звук этот жег ему мозг, опалял череп язык зубы глаза, покуда все вокруг не превратилось в сплошное сияние, кошмарный изумрудный жар, который гремел подобно гонгу и разбегался по миру бесконечными эхами. Рэдборн пошатнулся, упал, лег на живот, затем вскарабкался на ноги и кинулся бежать.
– ЧУДО! – раздался крик.
Кто-то схватил Рэдборна; он яростно отбился и вдруг увидел некий темный силуэт, пробирающийся сквозь сияние.
– ЧУДО!
Якоб Кэнделл стоял на краю обрыва и держал перед собой пылающую ветку утесника. У его ног что-то маленькое неистово прыгало, норовя дотянуться и цапнуть его за руку. На глазах Рэдборна огонь взметнулся и перескочил на блузу Кэнделла. Пахнуло скипидаром, и Рэдборн в ужасе увидел, как всего Кэнделла объяло пламя.
Силуэт воздел руки к сияющим небесам.
–
В какой-то миг все это слилось воедино: человек и свет, зеленый и черный, ночь и день. А потом, с оглушительным грохотом пушечного выстрела, сияние исчезло. Рэдборн стоял под звездным небом, Сарсинмур за его спиной полыхал, и оттуда неслись крики:
– Комсток! Что же ты делаешь,
Кто-то схватил его за руку.
– Суинберн, – прошептал Рэдборн и надсадно закашлял. – Суин…
– Он здесь! – заорал Суинберн. – Живо!
Еще один силуэт возник из полыхающей темноты: возчик с фонарем в руке.
– Кервисси увел доктора! – прокричал он. – Ведите его к карете, сэр!
– Идти можете? – вопросил Суинберн, привлекая Рэдборна к себе. – Сюда, я вас пронесу, сколько смогу.
Они побрели вместе сквозь полыхающий утесник; вокруг вился дым, а дом ревел, объятый пожаром. Рэдборн почти оглох; слезы физических и душевных мук струились по его лицу, когда Суинберн вытащил его на узкую перемычку, соединявшую Сарсинмур с мысом. Где-то посередине этой перемычки катила прочь телега, нагруженная ящиками и полотнами. Рэдборн узнал под кепкой угрюмый затылок Кервисси, а рядом – высокого худощавого человека, не сводящего глаз с пылающих развалин.
– Лермонт, – опаленными губами произнес Рэдборн.
– Вот, мистер Комсток.
Они подошли к стоявшей во дворе карете; зашоренные лошади фыркали и ржали, и кучер с большим трудом удерживал их на месте. Суинберн шагнул в сторону, когда кучер распахнул перед ними дверцу кареты.
– Это подручный Инчболда. Он отвезет нас в Тревенну.
– Тревенна… – проронил Рэдборн.
Он влез в карету, а потом обратил пустой безумный взгляд на человечка рядом. Дверца кареты захлопнулась. Кучер крикнул, и лошади во весь опор поскакали через двор, прочь от огня.
– Вы… как вы?..
Суинберн охнул, плюхнулся на сиденье и, проведя рукой по рыжим лохмам, посмотрел на Рэдборна.
– Меня мучила совесть. Я все думал, что напрасно бросил вас здесь одного с этими…
Он стиснул крупную ладонь Рэдборна своей маленькой.
– «Того, кого видим, нет; но тот, кто невидим, есть»[56]. Габриэля, моего гадкого, глупого, шалого братца было уже не спасти, Лизи тоже пропала, и злосчастный Нед… Но вы…
Поэт прищурился. Когда карета, громыхая и оставляя позади развалины Сарсинмура, покатила по пустоши, он по-павлиньи взвизгнул.
– Вы, мистер Кобздох, болван эдакий и впридачу американец, – вы наконец-то сделали из меня героя!
Если б любовь не обнаруживала себя в невзгодах, ей, вероятно, нечего было бы любить… Равно никто не знал бы, что есть любовь, если бы не существовало ненависти, или что есть дружба, если бы не существовало вражды. Одним словом, чтобы любовь явила себя, у нее должно быть то, на что она сможет себя направить, в чем может проявиться ее добродетель и сила, принося избавление возлюбленному от всех невзгод и боли.
