Возвратясь домой, онъ продолжалъ размышлять въ томъ-же направленіи: онъ старался уяснить себѣ свое поведеніе въ отношеніи этой дѣвушки и подвергъ себя всей строгости перекрестнаго допроса. Онъ не принадлежалъ къ числу тѣхъ господъ, которые, любя дѣвушку больше всѣхъ другихъ людей, могутъ примиряться съ мыслью повредить ей для собственной выгоды. Онъ понималъ, что если человѣкъ, неимѣющій возможности жениться, на столько слабъ, что поддался страсти, которая можетъ разрушить всѣ его надежды, то онъ обязанъ умолчать о своихъ чувствахъ. Онъ настолько былъ искрененъ, что сознавался въ своей слабости. Слабость явилась въ немъ еще съ раннихъ лѣтъ, и теперь была уже существующимъ фактомъ. Никакая другая дѣвушка и никакой мужчина не могли замѣнить для него Люси. Въ ея обществѣ онъ чувствовалъ себя въ весьма хорошемъ настроеніи. Люси не была красавицей. Ее не привлекала мода и она никогда не одѣвалась хорошо, т. е. согласно съ понятіемъ о нарядѣ, какое ходило въ свѣтскомъ обществѣ. Люси была мала ростомъ и ни своей фигурой, ни станомъ, ни манерами не могла обратить на себя вниманія; она примирилась съ необходимостью быть гувернанткой и, казалось, не считала эту роль ниже своихъ способностей. Но она нравилась Франку больше другихъ женщинъ. Для него она была, конечно, лучше всѣхъ ихъ. Прикосновеніе ея руки было ему пріятно, и по временамъ, когда онъ бывалъ разгоряченъ и утомленъ работой, онъ мечталъ, какъ-бы ему было хорошо, если-бы она положила свою руку на его лобъ. Въ блескѣ ея глазъ было такъ много расположенія къ нему, и онъ былъ убѣжденъ, что этого расположенія не могли выразить, никакіе другіе глаза въ мірѣ. Выраженіе ея рта, когда она смѣялась, было для него краснорѣчивѣе всякаго звука. Столько было правды въ ея поступкахъ и искренности въ ея характерѣ, что нельзя было не чувствовать къ ней влеченія. Онъ навѣрное зналъ, что она непоколебима и въ своей правдѣ, и въ своей искренности. Впрочемъ, слѣдуетъ замѣтить, что онъ никогда не считалъ обманъ и лицемѣріе женщинъ особенно дурными недостатками и находилъ, что нѣкоторая доля аффектаціи пожалуй даже необходима для полноты женскаго характера. Онъ зналъ, что его кузина Лиззи маленькая лгунья и, по выраженію Люси, маленькій звѣрекъ, способный укусить; между тѣмъ кузина Лиззи ему нравилась. Онъ говорилъ, что женщина не должна быть совершенной. Но Люси Морисъ въ его глазахъ была совершенствомъ, и однакожъ, когда онъ говорилъ, что онъ постоянно мечтаетъ о ней -- онъ говорилъ правду.
Полюбивъ ее, онъ не могъ отдѣлаться отъ этого чувства, но молчалъ о немъ. И въ первые годы знакомства съ нею, въ Бобсборо, и въ особенности въ то время, когда онъ видѣлся съ нею въ Фаун-Кортѣ, онъ сознавалъ, что ему трудно молчать. Но его попросили, чтобы онъ не посѣщалъ Фаун-Кортъ, и слова, готовыя уже сорваться съ его языка, остались невысказанными. Хотя онъ назвалъ леди Фаунъ старой дурой, однакожъ признавался, что она отчасти права, что въ его положеніи лучше не мечтать о восторженной любви и остановиться на богатой невѣстѣ. Рѣшившись молчать о своей любви къ милой Люси, онъ счелъ себя вправѣ искать другую женщину. Намъ уже извѣстно, что онъ рѣшился-было сдѣлать предложеніе своей богатой кузинѣ. Въ его глазахъ она была очень красива и къ тому-же у нея было хорошее состояніе; но онъ также зналъ, что эти зубки кусаются и эти ноготки царапаются. Успѣхъ лорда Фауна далъ другой оборотъ мыслямъ Франка и онъ заставилъ себя думать, что если человѣкъ любитъ, онъ долженъ оставаться вѣренъ своей любви. Читатель уже знаетъ, что вышло изъ этого вывода, и какъ увлекшійся Франкъ прервалъ свое молчаніе. Онъ не сдѣлалъ еще предложенія Люси, но онъ выговорилъ такія слова, послѣ которыхъ женитьба его на другой женщинѣ была-бы страшнымъ оскорбленіемъ Люси. Когда онъ размышлялъ о томъ, что онъ сказалъ сегодня Люси, онъ, естественно, старался также припомнить, что отвѣтила она ему. Люси, правда, произнесла очень мало словъ и онъ припомнилъ ихъ всѣ.
"Правда-ли это?" спросила она, когда онъ сказалъ, что постоянно мечтаетъ о ней. Въ этомъ вопросѣ прозвучала радость, которую она не попыталась скрыть. Она нисколько не смѣшалась, она не сказала ему, что любитъ его, но этотъ вопросъ ея былъ для него столько-же пріятенъ, какъ было-бы пріятно нризнаніе въ любви. "Правди-ли", спросила она, "что вы помѣстили меня туда, гдѣ вся моя радость и все мое счастіе?" Она не хотѣла лгать передъ нимъ. Она не говорила ничего о своей любви, но развѣ въ этихъ словахъ не звучало самое краснорѣчивое признаніе? "Правда-ли?" повторялъ онъ самъ тысячу разъ, и при этомъ слышалъ ея голосъ. Конечно, ни въ одномъ голосѣ истина не звучала такъ сильно и убѣдительно для слушателя.
