Когда объ этомъ говорили, Лиззи вдовѣла почти годъ и осторожно выжидала. Она написала нѣсколько глупыхъ писемъ своему повѣренному о деньгахъ и имѣніи, говорила разныя глупыя вещи -- напримѣръ, Элеонорѣ Грейстокъ она сказала, что имѣніе Портрэ было ея собственностью и будто она могла дѣлать съ нимъ что хотѣла. Деньги, отказанныя ей мужемъ, въ это время были уже ей выплачены и она отдала ихъ на текущій счетъ банкиру. Доходъ съ шотландскаго помѣстья -- 4000 въ годъ -- безспорно принадлежалъ ей пожизненно. Фамильное брилліантовое ожерелье было въ ея рукахъ и она не отвѣчала на приписку въ письмѣ повѣреннаго, въ которомъ ей давался совѣтъ относительно этого ожерелья.
Въ концѣ второго года, когда она достигла двадцатидвухлѣтняго возраста и конца второго года своего вдовства, она все еще была лэди Юстэсъ, опровергнувъ такимъ образомъ предсказаніе, сдѣланное женою декана. Настала весна и у ней былъ въ Лондонѣ свой собственный домъ. Она открыто разошлась съ лэди Линлитго. Она не принимала, хотя открыто и не отвергала всякія братскія предложенія Джона Юстэса. Она не приняла вторичнаго приглашенія, и для себя, и для сына въ епископскій дворецъ. Она положительно объявляла о своемъ намѣреніи оставить у себя брилліанты. Она говорила, что ея покойный мужъ эти брилліанты ей подарилъ. Такъ какъ они цѣнились въ 10,000 ф. с. и дѣйствительно были брилліанты фамильные, всѣ, прикосновенные къ этому дѣлу, чувствовали, что оно очень важно. Она находилась въ тягостномъ невѣдѣніи, которое сдѣлалось серіозно отъ ея одинокаго положенія. Она научилась писать чеки, но о дѣлахъ не имѣла никакого правильнаго понятія. Она умѣла только тратить деньги, копить ихъ или выгодно помѣщать. Хотя она была умна, хитра и жадна, она не имѣла никакого понятія о томъ, что могутъ или чего не могутъ сдѣлать ея деньги, и не было у ней ни одного вѣрнаго человѣка, который могъ бы сказать ей это. У ней былъ молодой кузенъ адвокатъ -- сынъ декана, котораго она можетъ быть любила нѣсколько болѣе всѣхъ другихъ своихъ родственниковъ -- но она не принимала совѣтовъ даже отъ своего друга адвоката. Она не хотѣла вести свои дѣла съ старымъ фамильнымъ повѣреннымъ Юстэсовъ -- тѣмъ самымъ, который теперь формально требовалъ возвращенія брилліантовъ -- но выбрала себѣ другихъ повѣренныхъ. Господа Маубрэ и Монусъ были такого мнѣнія, что такъ-какъ брилліанты подарены ей мужемъ безъ всякихъ условій о возвращеніи, то никто не могъ требовать ихъ обратно. О томъ, какимъ образомъ брилліанты были отданы ей, никто не зналъ болѣе того, что говорила она сама.
Но когда она завелась своимъ домомъ въ Лондонѣ -- скромнымъ домикомъ въ улицѣ Маунтъ, близъ парка -- равно чрезъ два года послѣ смерти ея мужа, у ней былъ большой кругъ знакомыхъ. Юстэсы, Грейстоки и даже Линлитго не совсѣмъ отвернулись отъ нея. Правда, графиня выражалась очень ядовито, на что она имѣла причины, но вѣдь графиня была извѣстна своею ядовитостью. Деканъ и его семья все еще заботились о томъ, чтобъ уговорить Лиззи жить скромно, и хотя они боялись многаго, но думали, что для открытыхъ жалобъ причины не было. Юстэсы были снисходительны и всегда надѣялись лучшаго.
-- Къ чорту ожерелье! сказалъ Джонъ Юстэсъ, и къ несчастью епископъ слышалъ, какъ онъ это говорилъ.
-- Джонъ, сказалъ прелатъ:-- что ни случилось бы съ этой бездѣлушкой, вы могли бы выразить ваше мнѣніе болѣе разумнымъ языкомъ.
-- Я прошу извиненія у вашего преосвященства, сказалъ Джонъ:-- я только хотѣлъ сказать, что намъ не слѣдуетъ тревожиться изъ-за какихъ-нибудь каменьевъ.
Но фамильный повѣренный, Кэмпердаунъ, совсѣмъ не такъ смотрѣлъ на это. Всѣ вообще думали, что молодая вдова открыла свою кампанію гораздо благоразумнѣе, чѣмъ можно было ожидать.
