Она спустилась внизъ -- не очень далеко, но нѣсколько подалѣе садовой калитки, къ тому мѣсту, гдѣ выступъ скалы выдвигался изъ скудной растительности утеса. На пятьдесятъ шаговъ ниже начиналась настоящая скала, и хотя настоящія скалы были не очень скалисты, не круты и, даже не широки и отчасти покрыты пропитаннымъ морской солью мохомъ, все-таки они давали ей право говорить о своемъ скалистомъ берегѣ. Берегъ этотъ принадлежалъ ей -- пожизненно. Этотъ выступъ подмѣтила она изъ своихъ оконъ -- и думала о немъ цѣлую недѣлю какъ о мѣстѣ приличномъ для уединенія и стихотвореній Шелли. Она и прежде стояла на немъ и протягивала руки чуть виднымъ Арранскимъ горамъ. Въ тотъ разъ, можетъ быть, было прохладно, но теперь надъ головою сіяло яркое солнце, и посидѣвъ тутъ съ полминуты и вынувъ изъ кармана "Царицу Мабъ", она увидала, что тутъ сидѣть нельзя. Нельзя, даже если она сдѣлаетъ себѣ изъ зонтика балдахинъ. Они встала, поискала тѣни -- какого-нибудь тѣнистаго мѣстечка, съ котораго могла бы глядѣть на "свои милый обширный океанъ съ его блистательной улыбкой". Такимъ образомъ говорила она объ устьѣ Клейда. Тѣни около нея вовсе не было. Захирѣвшія деревья лежали за полмилю съ правой стороны -- да еще на горѣ. Она когда-то спускалась до самаго берега и могла сдѣлать это опять. Но она подозрѣвала, что и тамъ не будетъ достаточно тѣни, а подниматься наверхъ и прежде было непріятно, а теперь будетъ еще хуже..
Думая обо всемъ этомъ и сильно страдая отъ солнечнаго жара, она постепенно вернулась въ садъ за рвомъ и сѣла, держа Шелли въ рукѣ, въ бесѣдкѣ. Скамейка была узкая, жесткая и сломанная, но все-таки она усѣлась. Ея милую "Царицу Мабъ" можно будетъ читать безъ грубой, неприличной, будничной обстановки гостиной, и теперь для нея сдѣлалось очевидно, что если она не можетъ вставать раньше утромъ или выходить читать послѣ солнечнаго заката, то выступъ скалы для нея негодится.
Она начала читать, рѣшивъ, что будетъ наслаждаться стихотвореніемъ, несмотря на узкую скалу. Она часто говорила о "Царицѣ Мабъ" и, можетъ быть, думала, что читала. Однако въ сущности это была ея первая попытка.
"Какъ удивительна Смерть! Смерть и ея братъ Сонъ!"
Тутъ она закрыла книгу и начала думать, что ей нравится эта мысль. Смерть -- и ея братъ Сонъ! Она не знала, почему они должны быть удивительнѣе Дѣйствія, Жизни или Мысли; -- но она можетъ запомнить эти слова и ихъ хорошо цитировать.
"Вдругъ воспрянула душа Іанты; она стояла въ прелестной нагой чистотѣ."
Имя Іанта очень понравилось Лиззи. Антитеза, представленная ея воображенію нагой чистотой, сильно поразила ее и она рѣшилась выучить это мѣсто наизусть. Восемь или девять строкъ были напечатаны отдѣльно какъ стансы и трудъ будетъ невеликъ.
"Одушевлена невыразимой красотой и граціей, и каждое земное пятно исчезло, душа снова приняла свое природное достоинство и стояла безсмертною среди погибели тѣла."
Что было одушевлено красотой -- пятно или душа, она, не старалась узнать, и можно извинить ее, если она не поняла.
-- Ахъ! воскликнула она:-- какъ это справедливо, какъ это чувствуется, какъ это понимается! "Вдругъ воспрянула душа Іанты!"
Она стала ходить по саду, повторяя эти слова и почти забывъ о зноѣ.
-- "Каждое земное пятно исчезло." А!-- да. Они исчезнутъ и одушевятся красотою и граціею.
Ею овладѣла смутная мысль, что когда настанетъ это счастливое время, то никто не станетъ требовать отъ нея ожерелья, и извощикъ, отъ котораго она нанимала лошадей, не станетъ съ такой непріятной точностью присылать свой счетъ.
"Прелестна въ нагой чистотѣ!"
Какой это мишурный свѣтъ, въ которомъ необходимы платья, пища и дома! Въ какомъ совершенствѣ юноша-поэтъ понялъ это все!
"Безсмертна среди погибели!"
Ей нравилась погибель такъ же, какъ и безсмертіе, пятна столько же, какъ чистота. Такъ какъ безсмертіе должно наступить, а пятна одушевлены граціею, зачѣмъ же бояться погибели тѣла? Но тогда, если люди поступаютъ дурно -- по-крайней-мѣрѣ женщины -- ихъ не приглашаютъ никуда!
"Вдругъ воспрянула душа Іанты: она стояла во всей своей прелести."
