Матюшенко, Кулик и Кирилл, поднявшись на «Георгий», обратились к команде с речами. Их сочувственно слушала сотня матросов. Остальные стояли в отдалении. Одна группа матросов прерывала потёмкинцев криками: «Не желаем к «Потёмкину», «Идём в Севастополь». Офицеры сгрудились на штормовом мостике. Один из них застрелился, другой пытался даже вступить в полемику с Куликом. Георгиевцы не решались арестовать их. Денига, Кошуба и ещё несколько георгиевцев умоляли потёмкинцев: «Действуйте скорее! Действуйте, а то офицеры собьют команду!» Тогда-то Матюшенко и отправил нам требование о присылке потёмкинского караула для ареста офицеров. Однако ещё до прибытия караула он вместе с Кириллом и Дымченко отправился на капитанский мостик. Эта тройка смелых людей и арестовала двадцать офицеров «Георгия», которые без всякого сопротивления сдали оружие и сняли погоны.
Вместе с арестованными офицерами с «Георгия» уехали Кирилл и Матюшенко.
Командиром корабля матросы «Георгия» избрали кондуктора Кузьменко.
Я спросил матросов, чем они руководствовались в своём решении. Они заявили мне, что только один Кузьменко хорошо знает корабль и может вести его.
Достаточно было взглянуть на нового командира, чтобы понять, с кем имеешь дело.
В нём сразу чувствовался враг — решительный и непримиримый.
Собрали команду. Начались выборы комиссии. Стали выкрикивать имена. Без всякого обсуждения команда подхватывала их. Пришлось объяснить георгиевцам, что в комиссию должны пройти самые достойные, самые смелые, самые самоотверженные. Матросы, разобравшись, выбрали новую комиссию.
Был уже вечер, когда выборы закончились. К нам подошли матросы Денига и Кошуба — весь революционный актив корабля.
— У нас дело плохо, — откровенно сознался Денига. — Ребята сомневаются, сверхсрочные шкуры орудуют...
Он был очень огорчён нерешительностью своих товарищей. Была какая-то невыразимая печаль в его голосе, когда он рассказывал:
— Ребята меня и Кошубу корят: «Вы, — говорят они, — втравили нас, вы и выручайте!»
Вдруг он спохватился:
— Но вы о них плохо не подумайте: хороший они народ, только тёмный. Их таких нарочито подбирали. «Мне орлов не надобно, мне смирненьких давайте», — просил в штабе командир нашего броненосца Гузевич.
Его прервал Кошуба. Этот говорил совсем другим тоном. В его голосе звучали гнев и страсть:
— И всё равно: шкурникам не отдадим корабль. Разве это можно такую силищу уступить? — Он схватил меня за руку, точно боясь, что я не дослушаю его. — Переведём триста георгиевцев на ваш корабль, а триста потёмкинцев на «Георгий». Я знаю ваших ребят... они быстро переделают наших матросов. Не оставите нас? Поможете? Правда? — уговаривал он, и столько революционной страсти звучало в его словах, что у Кулика, который, несмотря на свою мужественную натуру, отличался душевной впечатлительностью, навернулись слёзы на глаза.
Вскоре после этого мы с Куликом, заканчивая проверку караульных постов в минном отделении, услышали, как горнист трубил сбор: горн призывал на молитву.
Мы бросились на ют. Перед матросским хором вместо арестованного священника стоял вновь избранный командир «Георгия» Кузьменко. До такой открытой наглости
Алексеев никогда не доходил. Религиозные обряды были упразднены на «Потёмкине» с первых же часов восстания.
Я подошёл к командиру.
— Именем флагманского корабля, — заявил я ему, — категорически запрещаю вам впредь играть сборы на молитву.
Злой огонь сверкнул в его глазах. Он хотел что-то сказать, но, спохватившись, произнёс по-военному: «Слушаю!», круто повернулся и пошёл прочь...
После нескольких часов пребывания на «Георгии», где царила атмосфера неуверенности, возвращение на «Потёмкин» доставило нам огромную радость. Несмотря на уход эскадры, настроение у всех было боевое. Эскадра ушла, но она отказалась действовать против «Потёмкина», а один броненосец присоединился к восставшим.
Итоги были неплохие. И они были ясны каждому потемкинцу. Оттого весело было на корабле. Все были готовы завтра начать штурмовать город. С уходом эскадры оставалось одно только направление для дальнейшего движения восстания: наступательные действия на берегу. Это теперь отчётливо сознавал каждый потёмкинский матрос. И после героического напряжения, когда «Потёмкин» один шёл на бой со всей эскадрой, ничто уже не было страшно.
Я доложил потёмкинской комиссии о положении на «Георгии». В прениях по докладу приняли участие прибывшие с «Георгия» на «Потёмкин» матросы Денига и Кошуба. Предложение перевести триста потёмкинцев на «Георгий», а триста георгиевцев — на «Потёмкин» вызвало много возражений. Говорили, что, действуя таким образом, мы ослабим боевую способность обоих кораблей, так как матросы, не знающие хорошо корабль, не смогут быстро и легко исполнять свои обязанности во время боя. Решили поэтому перевести на «Георгий» только шестьдесят — семьдесят потёмкинцев, отсутствие которых не могло бы ослабить боеспособность «Потёмкина».
