Только уже в самом городе, когда он вышел за черту военного лагеря, его остановили и привели к зданию городского театра, где находилась ставка военного коменданта города.
Тут Матюшенко и разыграл «свой номер».
Он заявил генералу, что команда восставшего броненосца «Князь Потёмкин-Таврический» назначила пенсию вдове убитого капитана Голикова и посылает ей первый взнос, за первое полугодие.
И, вытащив из кармана тысячу рублей, Матюшенко спросил коменданта, не возьмёт ли он на себя труд переслать эти деньги по назначению.
Генерал застыл от изумления.
Матюшенко спокойно ждал ответа.
— Хорошо, — вымолвил наконец генерал и протянул руку.
— Дозвольте расписку, господин генерал. Генерал даже побагровел от возмущения.
Его начинал раздражать этот спокойный тон матроса, это дерзкое «господин генерал». Согласно царскому военному уставу, матрос должен был становиться во фронт перед генералом и титуловать его «ваше превосходительство». Требование расписки окончательно взбесило его.
Но с того места, где происходил разговор, отчётливо были видны пушки «Потёмкина».
Генерал сдержался.
— Эге, братец, да неужели ты офицерскому мундиру не доверяешь?
— Никак нет, ваше превосходительство, — не моргнув, по-военному отрезал Матюшенко.
Это звучало уже открытой насмешкой. Генерал переглянулся со своей свитой.
— Странный ты, братец, человек, — захихикал он вдруг: — начальству дерзишь, а о вдове убиенного вами командира заботишься.
Он, видимо, ждал какой-нибудь дипломатической реплики Матюшенко, которая позволила бы ему спасти свой престиж.
Но Матюшенко молчал. И его молчание звучало новым издевательством.
— Ах, да, понимаю: тебе ведь перед командой отчитаться надо, — нашёл выход из положения генерал.
— Команда мне доверяет, — отрезал неумолимый Матюшенко.
— Какой ты, братец, ершистый, — вырвалось у генерала.
Матюшенко опять промолчал. Он стоял без улыбки, спокойный, жёсткий.
Генерал оглядел свою свиту. Взгляд его молил о помощи.
Из рядов свиты вышел седовласый капитан.
— Ваше превосходительство, — подобострастно начал он, — из уважения к хорошему поступку команды...
— Да, да, — забормотал генерал, — из уважения к вашему поступку:.. Вспомнили о жене убиенного! Узнаю честную, добрую душу русского солдата...
Разумеется, действиями Матюшенко меньше всего руководила «добрая душа русского солдата». Вся эта история была лишь маскировкой глубокой разведки в тыл врага.
Она дала превосходные результаты. Матюшенко успел хорошо рассмотреть расположение правительственных войск, укреплённым центром которого служил господствовавший над портом Николаевский бульвар.
Здесь спешно устанавливали полевую и тяжёлую артиллерию.
В окрестностях бульвара, на подступах к нему и дальше, на Екатерининской площади и на площади Городской управы, были расположены войска в полной боевой готовности. Артиллерия противника, конечно, не представляла для нас ничего страшного. Отойдя на семь-восемь миль от берега, мы могли уничтожить её, сами находясь вне черты досягаемости неприятельских выстрелов.
Когда Матюшенко возвращался назад, ему удалось сговориться с представителями нескольких полков. Солдаты заявили ему, что войска готовы присоединиться к восставшим, но никто не решается начать. Если бы «Потёмкин» продолжал вчера бомбардировку, войска непременно восстали бы. Мы не сомневались, что эти солдаты передавали настроение армии.
Во всяком случае бомбардировка дворца командующего диктовалась стратегической обстановкой. Дворец находился на Николаевском бульваре, в центре расположения правительственных войск. Покуда правительство держало в своих руках эту вышку, «Потёмкин» не мог предпринять никакой серьёзной попытки десанта и вооружения портовых рабочих и команды торговых судов, которые согласились действовать с ним. Следовало прежде всего захватить Николаевский бульвар.
Созвали комиссию, которая после получасового обсуждения приняла план Матюшенко. Комиссия не сочла даже нужным поставить этот вопрос на обсуждение команды: настолько созрела теперь мысль о необходимости захвата Одессы.
Однако для приведения в исполнение этого проекта требовалось несколько часов. Необходимо было привести корабли в полную боевую готовность.
Но самое главное — надо было уладить положение на «Георгии Победоносце». Оно всё ухудшалось, и посланные на «Георгий» Кирилл, Коваленко, доктор Галенко, матросы Скребнёв и Макаров привезли плохие вести: среди команды начался раскол. Часть её под влиянием агитации кондукторов уже открыто заявила требование идти в Севастополь и сдаться властям.
Комиссия решила немедленно отправить на «Георгий» вооружённый караул для ареста георгиевских кондукторов.
