В одной из таких схваток участвовал и Степан Денисенко. Его привёл сюда знакомый ростовский рабочий, предусмотрительно переодев Денисенко в предельно изношенное штатское тряпьё.
Мужественное наступление ростовских рабочих, заставившее войска отступить за пределы Темерника, решило судьбу Денисенко. Он увидел воочию, на что способен восставший народ, и почувствовал властную необходимость высказаться. Денисенко и сам не знал, как очутился на трибуне. Ему казалось, что не он, а кто-то другой произносит эти слова:
— Братья... я не ваш... то есть ваш... только я не рабочий... то есть временно не рабочий... как я есть солдат... Вы не глядите... что я оборванец... меня дружок так нарядил на предмет полиции... А я есть рабочий человек... временно солдат... В этой ли хламиде или в военном обличий, а я всё одно с вами, братцы, навсегда с вами. В чём и присягаю.
Ростовской стачкой руководил тогда член Донского комитета Артемий (Сергей Гусев). Он оценил значение этого выступления.
— Товарищи! - — воскликнул Артемий. — В лице этого солдата русская армия присягает на верность народу. Пока ещё это голос одинокого солдата. Но тысячи и тысячи солдат думают так же. Они разрознены, и поэтому армия ещё с царём. Когда они сомкнутся и сговорятся между собой, тогда рухнет империя и воцарится народовластие.
Слова Артемия помогли Денисенко осознать собственные свои мысли.
«Так вот оно что, — думал он, — вот оно, когда рухнет империя! Социал-демократическая военная организация!.. Век не забуду я дорогого этого Артемия, партийного товарища... Словно фонарём мне путь осветил».
Денисенко принадлежал к людям, которые медленно решают, но, решив, быстро действуют.
Вернувшись в Севастополь, он связался с матросами-единомышленниками. Вместе они предприняли первые шаги по организации «Централки».
В рабстве спасённое Сердце свободное — Золото, золото Сердце народное! —
повторил Кулик своё любимое некрасовское четверостишие, когда мы поднимались с ним из машинного отделения на бак.
На этот раз Кулик произнёс эти стихи с какой-то особою задушевностью.
«Золото, золото сердце народное», — думал и я, глядя на веселившихся на баке матросов, — сердце свободное, широкое, как это безбрежное море, по волнам которого мы несёмся в Румынию».
Утром этого дня общее собрание команды приняло решение не сдаваться в Румынии, а продолжать борьбу. Команда приободрилась. Все были веселы и довольны. На баке зазвучала гармоника. Амфитеатром уселись свободные от вахты матросы. Началась игра-представление. Боцман Журавлёв, натянув на себя солдатскую гимнастёрку, исполнял роль «армяка»[39], шутки и остроты так и сыпались. Вдруг заиграли «камаринскую», и Журавлёв пошёл вкруговую. За ним втянулись в танец другие матросы, и начался массовый задорный русский пляс.
А между тем вчера капитан встречного парохода сообщил нам, что царь приказал взорвать «мятежный броненосец» и что из Севастополя уже вышли в погоню за нами минные крейсеры и миноносцы.
На своих постах стояли вахтенные, строгие, бдительные и зоркие часовые. А в люках у заряженных орудий несли вахту комендоры, готовые по первому сигналу открыть огонь.
Из Одессы в Румынию броненосец вели квартирмейстер Костенко и старший офицер Мурзак. Алексеев, свершив во время измены «Георгия» своё мрачное дело, завалился па один из диванов кают-компании. Здесь он обычно лежал, безучастный ко всему, до того момента, пока обстановка не позволяла затеять новое предательство.
Фактическое управление кораблём во время восстания осуществлялось Филиппом Мурзаком, произведённым матросами в старшие офицеры «Потёмкина».
Это был энергичный, бодрый, жизнерадостный моряк, глубоко преданный своей команде — прямая, открытая, честная натура. Мурзак в то время мало интересовался политикой, но он любил свой корабль и свою команду: «Куда команда, туда и я. Разве могу я оставить без помощи в трудную минуту свой корабль и своих товарищей?!» И он готов был разделить с командой её судьбу и умереть вместе с ней.
Его роль на броненосце становилась всё более активной. Это ему мы были обязаны тем образцовым порядком, который господствовал на корабле. Это он отдавал приказания из боевой рубки во время бомбардировки Одессы. «Команда постановила, я исполнял», — объяснял он впоследствии на суде. Ему принадлежала мысль отправить в разведку теплоход «Смелый». Увидев его среди многочисленных судов, стоявших в одесском порту, Мурзак тотчас оценил мореходные качества теплохода. Мурзак помог квартирмейстеру Костенко осуществить исторический манёвр «Потёмкина» во время встречи с эскадрой. Благодаря предусмотрительности Мурзака, притащившего из одесского порта угольщик «Пётр Ригер», броненосец был всё ещё обеспечен углём. Мурзак был неутомим в работе и своим примером воодушевлял матросов. У него всегда имелась в запасе шутка или острое словцо, для того чтобы поднять настроение команды.
Социал-демократы корабля решили было приняться за политическое воспитание Мурзака. Он отмахнулся:
