— Слышала, как папка маме Тоне говорил, что хахаль у неё в городе был, и ещё, что, кажется, он сюда приехал, торопиться надо со свадьбой. Хахаль? — девочка грозно свела светлые брови, поглаживая натянутого, как струна, собаковолка, волкопса, как там этот зверюга называется?
— Хахаль, — согласился Олег.
— Лестницу видишь? — девочка показала на приставную лестницу у фасада. — Третье окно слева — её. Она сейчас внизу, купается, папка с Фокием к Василию поехали, дома мама Тоня, Акулина и Мирон. Мама Тоня сейчас уснёт, Акулина с Мироном убираться будут после ужина… — посмотрела выразительно на Олега, говоря взглядом, что ожидала больше прыти от городского хахаля. — Ну?! — показала она на лестницу.
— Ты почему мне помогаешь? — спросил Олег.
— А ты мне больше нравишься, чем Митрофан, на папку нашего похож, — одобрительно кивнула она. — Меня Ангелина зовут, я полностью родная сестра Иустины.
— Спасибо Ангелина, полностью родная сестра Иустины, — улыбаясь, сказал Олег.
Комната действительно пустовала. Олег оглядел небольшое пространство, метров десять от силы. Вот, значит, где росла его Маська… Невольно вспомнились комнаты младших сестёр, каждая из которых отражала характер хозяйки.
У Славы вечный беспорядок. Всё завалено туристическим снаряжением, будто кладовых в доме нет, фотографическим оборудование, боксёрская груша в углу.
У Леры рамочки с фотками семьи и подружек, репродукции картин знаменитых художников, её личные картины, сердечки, цветочки, прочие финтифлюшки…
А здесь?..
Односпальная кровать вдоль стены, заправленная, как в казарме, по струнке. Однотонные обои, несколько полок с редкими книгами, вряд ли с современной прозой, плотно закрытый шкаф, иконы в красном углу, короткие занавески с ручной вышивкой по краям и… Собственно всё.
Несколько вышитых цветочков — единственное украшение.
Вошла Тина, Олег затаился в нише между стеной и шкафом, напряжённо наблюдая за ней. Сняла длинный халат, повесила на крючок у двери, осталась в ночной хлопковой сорочке ниже колена. В электрическом свете через тонкую ткань с шитьём просвечивалось тело, прикрытое лишь трусиками.
Подошла к окну, удивлённо посмотрела на сдвинутую москитную сетку, поставила на место, предварительно выглянув на улицу. Села на кровать, сложила руки на колени, скорбно опустила голову, тяжело выдохнула, словно собиралась зареветь, завыть во весь голос, сразу же вобрала в лёгкие воздух, поднимая голову и уставилась, распахнув синие глаза на Олега.
— Что ты здесь делаешь? — шёпотом завопил Олег, оказывается, так тоже можно.
— Я? — вскочила Тина с кровати, смотря на него со смесью радости, ужаса, презрения и какого-то животного отвращения, как на червя разрезанного.
Адова мешанина из чувств, не поддающаяся пониманию.
Олег мгновенно пересёк жалкую пару метров отделяющую его от Маськи. Вцепился мёртвой хваткой в хрупкие плечи, врезался взглядом, мог бы — сожрал, чтобы впитать в себя до последней капельки. Крошечки бы не оставил.
Проговорил надрывно, хрипло, горло сводило судорогой, дышать было нечем:
— Поехали со мной, Тина. Сейчас же поехали. Лёшка нас в село на лодке довезёт, там только Финика забрать, и свалим. Да бог с ним, с Фиником, у Фёдора останется, главное, уехать из этого дурдома!
— Ну конечно, — прошипела Тина, вдавив ладони в грудь недвижимого Олега, пытаясь отодвинуть. — Бросить собаку, которая любит тебя всем существом — это же так по-мужски!
— Что? Причём тут это? Хорошо, заберём Финика. Хорошо! Собирайся, поехали!
— Нет, — Тина сложила руки на груди, впёрла взгляд исподлобья в Олега, такой, что расстрел бы показался лучшей перспективой, чем стоять вот так… перед этими глазищами, с дырой в груди размером с бездонную пропасть.
— Почему? — скрипнув зубами, спросил Олег. — Почему? — с силой тряхнул он Тину за плечи. — По-че-му? — повторил по слогам, давая понять, что не сдвинется с места, пока не получит ответ.
— Я замуж выхожу… за Митрофана.
— Дался тебе этот Митрофан! Скажи ещё, давно у вас, серьёзно! Тебе шестнадцать было, когда ты уехала отсюда, а у него двое детей. Сейчас овдовел, решил домработницу с нянькой в одном лице завести. Выбрал молодую, красивую, не разведёнку же с прицепом брать.
— Не говори, о чём не знаешь, — отвернулась к окну Тина, понуро опустив плечики.
— Расскажи, о чём я не знаю. Расскажи, буду знать.
— Мне только за своего замуж можно. За старообрядца… — еле слышно выдавила она.
— Я, по-твоему, кто? Старообрядец! Смотри!
Он повернулся к иконам, осенил себя крестом-двуперстием. Честно сказать, не умел иначе, пальцы не складывались по-другому, только так, как в детстве дед с бабушкой учили, которые в Кандалах жили, в отрочестве Фёдор, уехавший в одночасье из шумной Москвы в сибирское село, в родовой дом Калугиных.
А позже… где церковь, истинная православная вера, а где сладкий мажорчик — мамкина-папкина булочка Олежка Калугин?
— Какой ты старообрядец! — фыркнула Тина, взглядом осудив кривляющегося.
Он сам понял, что лишнее сделал. Внутренняя дурь дурью, берега видеть надо.
Над верой, своей ли, чужой, насмехаться нельзя.
